Пробуждение

Вода, прохладная и ласковая, приятно омывала израненную, воспалённую кожу, смывая с неё слои грязи, копоти, пота и запекшейся крови. Пронзительные крики чаек, парящих в вышине, на миг погружали её в обманчивое, хрупкое умиротворение, создавая иллюзию покоя, в которой отчаянно нуждалось её измученное сердце. Но тишина всегда обманчива, а покой — лишь кратковременная передышка перед новой бурей. Бухта, укрытая от посторонних глаз скалами и поросшая по краям жесткой травой, располагалась не так далеко от города, но тут было безлюдно и пустынно, словно это место проклято, поэтому никто не беспокоил её, не нарушал её уединения с самой собой и морем. Раны на руке сильно саднили, напоминая о реальности, о боли, о необходимости бороться за выживание. Но это было не только физическое страдание — это была попытка найти хоть какую-то связь с миром, хоть что-то, за что можно зацепиться, чтобы не сойти с ума. В голове внезапно всплыл образ Силко, вытирающего мокрые волосы от воды после омовения. Он верил, всем сердцем верил, что это может помочь ей переродиться, сбросить с себя груз прошлого, начать всё с чистого листа. Вспомнились его руки, сильные, уверенные, погружающие её в воду. Чтобы родиться заново, нужно умереть… Вода, темная и манящая, словно бездна, сомкнулась над ней, обволакивая, утягивая на дно, очищая волосы, мысли и душу от грязи, отчаяния и боли. Она, закрыв глаза, позволила себе погрузиться в этот прохладный мрак, раствориться в нем. Сможет ли она утонуть? Хватит ли у неё сил, чтобы отпустить всё? Нужно просто подождать, перестать бороться, перестать сопротивляться, и тогда всё закончится, да? Когда уже легкие начали гореть обжигающим огнем, взрываясь от нехватки воздуха, когда мозг начал отчаянно посылать сигналы тревоги, когда предсмертные видения начали мелькать перед глазами, словно кадры из фильма, инстинкт самосохранения всё же проснулся, и она, кашляя, задыхаясь и яростно хватая ртом воздух, вынырнула из воды, с трудом удерживаясь на поверхности. Джинкс неуверенно поднялась на ноги, выходя из воды. Старую одежду — изорванную в клочья, пропитанную отчаянием и кровью бросила в прибрежные кусты, пусть море заберет её, унесёт вместе с прошлым. Её обнаженное тело, израненное, но всё еще юное, на мгновение предстало перед холодным взглядом солнца. Накинув на плечи дрожащие от холода, скрещенные руки, она огляделась в поисках найденной одежды. Она примерила на себя новый образ, собранный из трофеев, сорванных второпях с ближайших веревок для сушки белья. Что-то безрассудное и бунтарское загорелось в её глазах, когда она рассматривала добычу. Бросив вызов невидимым правилам этого города, она надела рубашку, явно мужскую, явно слишком большую, но теперь обтягивающую её хрупкие плечи и спадающую с одного плеча, открывая бледную кожу. Клетчатый рисунок, обычно скрывающий мускулистое тело рабочего, теперь намекал на её острые ключицы и узкую талию. Завязав подол рубашки узлом на животе, она обнажила полоску кожи живота. Так было привычно. Ничего не сковывало движения. Вылинявшие от времени и солнца, потёртые на коленях, узкие брюки теперь обтягивали её ноги, подчёркивая каждый изгиб, каждое движение. Старая, выцветшая бандана с глупым цветочным принтом, которую она обычно ни за что бы не надела, теперь красовалась на голове, частично скрывая синие пряди, но лишь подчёркивая их неестественный цвет и непокорный нрав. Новый образ был полон контрастов: нежность и грубость, покорность и бунт, невинность и порочность сплелись в нём в неразрывный узел, создавая что-то провокационное и притягивающее. Что ж, теперь, по крайней мере, со стороны она выглядела как человек, обычная девушка, а не как чумазая, изголодавшаяся крыса, выползшая из заунских трущоб. Этот кое-как собранный, странный, но всё же более-менее пристойный наряд, давал ей ложное, но такое необходимое сейчас ощущение нормальности, словно надевая чужую одежду, она могла примерить на себя и чужую, более счастливую жизнь. Джинкс с трудом сглотнула вязкий ком в горле, ощущая себя не в своей тарелке, словно наряженная кукла, выставленная на всеобщее обозрение. Она устало вздохнула, ссутулившись и опускаясь на холодный, влажный песок. Нестерпимо хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться в солёном морском воздухе. Она поджала колени к груди, утыкаясь в них лбом, словно пытаясь спрятаться от всего мира, от воспоминаний, от собственных мыслей. После этого небольшого, отчаянного купания, предпринятого в надежде смыть с себя не только грязь, но и грехи, сил опять не осталось, морская вода вытянула из неё последние капли энергии. Тело ныло, протестовало, каждая мышца горела от усталости, но самым страшным было не это — самым страшным была пустота внутри, вакуум, в котором вихрем носились обрывки воспоминаний, крики, взрывы, окровавленные лица. По-хорошему, если следовать здравому смыслу, давно покинувшем её, надо было начинать решать насущные проблемы, попытаться найти хотя бы какое-то адекватное жилье, не крысиную нору, не заброшенный переулок, а что-то более безопасное и комфортное, где можно было бы привести себя в порядок. Надо было найти работу, чтобы заработать хоть немного денег на еду. Надо было… Надо было… Список «надо» казался бесконечным, словно неподъёмная гора, давящая своим величием и бессмысленностью. Однако единственное, на что она была сейчас способна — это просто сидеть на холодном, мокром песке, свернувшись в жалкий комочек, погрузившись в свой собственный, тёмный мир, борясь с оглушительным шумом в голове и с навязчивым желанием, которое то накатывало, то отступало — желанием просто встать и зайти в воду, утопиться, покончить со всем этим кошмаром одним махом. Этот голос, шепчущий о смерти, становился всё громче и настойчивее. — Позволь мне предложить тебе тишину… тишину разума, в которой даже самые страшные бури утихают, уступая место ясности и покою, — словно бархатом укрыл её слух глубокий, спокойный голос, прозвучавший откуда-то сзади. Джинкс даже не вздрогнула, не скривилась, не подала ни малейшего признака жизни. Она как сидела, съёжившись на холодном песке, обхватив руками колени и упёршись подбородком в них, так и осталась в той же позе. Какой-то пафосный хмырь решил выпендриться перед измученной девчонкой на пляже? Да плевать с высокой колокольни. Её мир рухнул, так какое ей дело до чужих высокопарных речей, до чужих попыток спасти её, когда она сама не хочет спасаться? Главное, чтобы не трогали, не лезли в душу, оставили в покое. — С чего ты взял, что мне нужна твоя тишина? — буркнула она, не отрываясь от созерцания серого, безрадостного, бесконечного моря. В его унылой глади не было ни проблеска надежды, ни отблеска солнца, лишь тоска и безысходность. Мужчина не отступил, не смутился от её грубости. Она чувствовала, как он приблизился, но продолжала игнорировать его, словно он был просто назойливой мухой. — Не все шумы слышны уху, дитя, — продолжал он своим ровным, спокойным тоном, словно читал проповедь. — Порой, самые громкие, самые оглушительные крики звучат в тишине собственного разума, терзая душу, не давая покоя. Я вижу в твоих глазах бурю, Джинкс, бурю, от которой тебе некуда бежать. Джинкс фыркнула, наконец, соизволив поднять на него взгляд, полный презрения и усталости. В её ярко-розовых, некогда сияющих глазах сейчас плескалось лишь равнодушие, перемешанное с болью. — А я вижу в твоих глазах… — она окинула его долгим, оценивающим взглядом, от его начищенных до блеска ботинок до тщательно уложенных волос. — Желание влезть туда, куда тебя совсем не просят. Напялив на себя магический костюм, магом не станешь, а свои пафосные речи можешь засунуть себе в… — Я предлагаю тебе шанс, Джинкс… — перебил он её, не дав закончить, зная, что она скажет. Его тон был ровным, но в нем чувствовалась какая-то настойчивая сила, словно он был уверен в своей правоте. — Шанс обрести контроль над своим разумом, научиться управлять бурей, а не быть её жертвой, вечно тонущей в пучине отчаяния. В тебе есть потенциал, который ты даже не представляешь. — Потенциал для чего? — с вызовом выплюнула она. — Чтобы стать ещё более эффективной машиной для убийств? Чтобы порадовать тебя своими душераздирающими историями о трагической судьбе сломленной девочки? Убивать я слишком устала, мне уже тошно от крови, а для историй можешь обратиться к кому-то ещё, кто жаждет славы и сочувствия. Она резко, с нарочитым пренебрежением отвернулась к морю, давая понять, что разговор окончен. Волны с тихим шелестом накатывали на берег, словно перешептываясь между собой, унося прочь её слова, её боль, её надежду. — Я не говорю об убийствах или трагедиях, Джинкс, — маг не сдавался, его голос звучал всё так же ровно и уверенно, словно он знал что-то, чего не знала она. — Я говорю о возможности жить… по-настоящему жить, не просто существовать, преследуемой призраками прошлого. Ты способна на большее, чем просто хаос и разрушение, ты можешь творить, а не разрушать. Джинкс презрительно усмехнулась, в её глазах мелькнул отблеск прежней, безумной искры, но тут же погас, словно испугавшись света. Она скрестила руки на груди, обнимая себя. — Ты, случаем, с механическим вестником не знаком? — едко поинтересовалась она, не глядя на него. — Знаешь, обычно люди, которые видят во мне что-то «большее», чем есть на самом деле, заканчивают плохо. Очень плохо. Так что, советую тебе увидеть этот твой драгоценный потенциал в ком-то ещё, более достойном, чем я. — Я не наивен, дитя, — мужчина оставался непоколебим. — Я знаю, что в тебе есть тьма. Но я также знаю, что тьма без света не существует, одно не может быть без другого. И я верю, что свет в тебе ещё не погас, его нужно только разжечь. — Тогда ты видишь то, чего нет, — огрызнулась Джинкс, сжимая кулаки так, что побелели костяшки пальцев. — Или просто принимаешь желаемое за действительное, теша себя иллюзиями. У меня внутри только пепел, и ничего больше. Знаешь, когда его в глаза бросают, становится не очень приятно, это так, на будущее, — она сверкнула на него глазами, словно предупреждая, что он играет с огнём. Мужчина выдержал её взгляд, не отводя глаз, не проявляя ни малейшего признака страха или отвращения. — Я готов рискнуть, — произнёс он спокойно. — Ведь даже в пепле может тлеть искра… и иногда достаточно лишь немного ветра, чтобы раздуть её в пламя, способное осветить весь мир. Он сделал шаг вперед и протянул ей руку. — Меня зовут Райлен. И я готов помочь тебе найти свой огонь. Джинкс посмотрела на его руку, потом медленно подняла взгляд на его лицо. В его глазах не было ни страха, ни жалости, ни презрения — только какое-то странное, настойчивое сочувствие, понимание, которого она никогда не видела. Она на мгновение заколебалась, замерла, словно бабочка, пойманная в сеть. Но потом резко, словно очнувшись от наваждения, отвернулась, глядя на горизонт, где небо сливалось с морем в бескрайнем сером мареве. — Спасибо, не надо, — процедила она сквозь зубы. — Я как-нибудь сама. У меня отлично получается жечь всё вокруг, чтобы оставался только пепел. Райлен на мгновение замолчал, словно обдумывая её слова. Потом медленно опустил руку, но не отступил. — Мы еще встретимся, Джинкс, — произнёс он, глядя ей в спину. —Аркейн всегда знает, что делает. И с этими словами, словно растворившись в воздухе, он исчез, оставив Джинкс наедине со своими мыслями, со своим прошлым и со своим отчаянием, наедине с серым морем и серым небом.

***

Неделя пролетела, как один сплошной, дурной сон, сотканный из непрекращающегося голода, изматывающей бессонницы и навязчивых воспоминаний, которые, словно стая голодных псов, терзали её разум, не давая ни секунды покоя. Джинкс научилась худо-бедно выживать в этом чужом, враждебном городе, где каждый взгляд прохожего был полон равнодушия или презрения, питаясь украденными продуктами, ночуя в холодных, сырых заброшенных домах. Но долго так продолжаться не могло, она чувствовала, как с каждым днём силы покидают её, как жизнь медленно, но верно уходит сквозь пальцы. Холодные, промозглые ночи, пронизывающие до костей, и постоянный, изматывающий голод, скручивающий живот в тугой узел, грызли её изнутри, подтачивая и без того хрупкое, измученное здоровье. В один из дней, когда желудок сводило от нестерпимой боли, а ноги отказывались идти дальше, ей улыбнулась удача. На оживлённой, шумной площади, в плотной толпе зевак, рассматривающих диковинных заморских птиц, она заметила хорошо одетого мужчину, явно не местного, судя по его дорогому костюму и надменному выражению лица, с толстым кошельком, нагло выглядывающим из кармана его сюртука, словно приглашая к краже. Взвесив все «за» и «против», а точнее, отчаянно нуждаясь в еде и хоть какой-то крыше над головой, Джинкс решила рискнуть, понимая, что в случае провала её ждёт тюрьма, а может быть, и смерть. Пальцы её работали быстро, ловко, как отлаженный механизм, возвращаясь к старому, привычному ремеслу. В голове назойливо вертелась детская считалочка, которую она всегда повторяла во время краж, помогая сосредоточиться. Через мгновение кошелёк был у неё в руках, а она, с чувством выполненного долга, уже пробиралась сквозь толпу, ловко лавируя между телами, растворяясь в разношёрстном потоке людей, исчезая, словно призрак. Содержимое кошелька превзошло все её самые смелые, безумные ожидания. Там было достаточно денег, чтобы какое-то время не думать о голоде, не трястись от холода и, что самое главное, снять хоть какое-то подобие жилья, где можно было бы спрятаться от всего мира. После долгих, утомительных поисков и расспросов, она нашла то, что искала — небольшую комнатушку на самой окраине города, в бедном, заброшенном районе, где редко появлялись городские стражи и где почти все жители предпочитали не задавать лишних вопросов. Комната, конечно, была далека от идеала. Маленькая, мрачная, пропахшая сыростью, с одним крошечным окном, забранным ржавой решеткой, она больше напоминала тюремную камеру, чем место, где можно было хоть немного отдохнуть и почувствовать себя в безопасности. Но после недель, проведенных на холодной, грязной улице, после бессонных ночей, полных страха и кошмаров, она казалась Джинкс настоящим раем. К тому же, здесь была кровать — жесткая, скрипучая, с продавленным матрасом, набитым соломой, но всё же кровать, а не холодный, грязный камень или картонка, на которых она спала раньше. Заплатив вперёд за месяц, Джинкс забрала ключи у молчаливого, нелюдимого хозяина и, захлопнув за собой дверь, почувствовала какое-то странное, противоречивое облегчение, смешанное с тревогой и недоверием. Она больше не была на улице, она больше не зависела от милости прохожих и капризов переменчивой погоды. У неё было место, где она могла спрятаться от мира, зализать раны, отогреться и хотя бы ненадолго почувствовать себя в относительной безопасности. Но, как хорошо знала Джинкс по своему горькому опыту, безопасность — это всего лишь иллюзия, хрупкий, эфемерный кокон, который в любой момент может быть безжалостно разрушен. Она долго стояла посреди убогой комнатушки. С одной стороны, манило обманчивое, сладкое забытье — рухнуть на продавленную кровать и проспать несколько суток подряд, вычеркнуть из памяти все кошмары последних дней. С другой — животный страх, острый и липкий, парализовал её, заставляя оставаться начеку, чутко прислушиваться к каждому шороху. В её голове, как всегда, бушевал ураган из мыслей, обрывков воспоминаний и навязчивых голосов, не дающих ни секунды покоя. Злобно выдохнув, Джинкс отмахнулась от этих навязчивых, мучительных мыслей. Забившись в самый дальний, тёмный угол комнаты, она притянула колени к груди и обхватила их руками, дрожащими от холода и усталости, пытаясь хоть немного согреться, почувствовать хоть какое-то подобие безопасности. Комната, обещавшая уют и уединение, давила на неё своей мрачной атмосферой, словно гроб, заживо погребая под слоем пыли, плесени и отчаяния. Ей отчаянно нужно было выйти, вдохнуть глоток свежего воздуха, прогнать этот удушающий, липкий страх, заглушить нарастающую панику хоть чем-нибудь, хоть на время. Выскользнув на улицу, она нырнула в лабиринт узких, грязных переулков, петляющих между покосившимися домами, стараясь не смотреть по сторонам, избегая любого зрительного контакта, чтобы не видеть ни равнодушных, ни враждебных взглядов, ни отблеска собственной боли и безумия в чужих глазах. Толпа, шумная, назойливая, давила, раздражала, словно тыкая иголками в спину, напоминая о её одиночестве, о её оторванности от нормальной жизни. Ей хотелось сжаться, съёжиться, стать невидимкой, раствориться в серой, безликой массе людей, слиться с грязью и пылью под ногами. Вдруг, проходя мимо покосившегося, полуразрушенного дома, она услышала тихий, жалобный плач. Сердце болезненно сжалось. Инстинктивно захотелось убежать, скрыться, спрятаться, забыть, что она это слышала. Игнорировать? Уйти? Так было бы проще, разумнее, безопаснее. Но что-то внутри, какая-то неведомая сила потянула её, не давая двигаться дальше. В голове отчётливо всплыл образ Иши, нуждающейся в её заботе и защите, в её любви, которой она не смогла дать достаточно. Стиснув зубы до скрипа, сжав кулаки так, что побелели костяшки пальцев, она медленно повернула за угол и осторожно заглянула в тёмный, сырой проём. На грязной, мокрой земле, перепачканный грязью сидел мальчик, лет пяти, и горько, безутешно плакал, размазывая слёзы грязными кулачками по щекам. Рядом с ним валялась сломанная деревянная лошадка, потерявшая одно колесо. Джинкс нахмурилась. Вид этой сломанной, брошенной игрушки, валяющейся в грязи, почему-то задел её до глубины души, словно затронул что-то очень личное, растревожил старые, незажившие раны, напомнил о чём-то забытом, но очень важном, о том, что она когда-то умела любить и заботиться. В голове вспыхнули обрывки воспоминаний: маленькая Иша, её сияющие глаза, полные восхищения, её восторженный взгляд, когда Джинкс, ловко орудуя проволокой, паяльником и плоскогубцами, мастерила для неё очередную дымовую бомбочку, чтобы разыграть уличных торговцев, её весёлый смех, словно звон колокольчиков. Иша… Её маленькая названная сестрёнка, её самый близкий человечек, которого она не смогла защитить, которую она потеряла навсегда. Что-то странное, неизведанное дрогнуло внутри, словно тонкая, натянутая до предела струна внезапно зазвенела, отозвавшись болью и тоской в самом сердце, и Джинкс медленно, неуверенно подошла к плачущему ребёнку, нарушая свою негласную клятву держаться от всех подальше. — Эй, ты чего тут расквасился? — грубо, нарочито небрежно, спросила она, стараясь, чтобы её голос звучал как можно более равнодушно и отстранённо, но в нём, вопреки её воле, всё равно проскользнула едва заметная, предательская мягкость. Мальчик неуверенно поднял на неё заплаканные, покрасневшие глаза. — Лошадка… сломалась… — прошептал он сквозь всхлипывания, дрожащим, полным слёз голосом, протягивая ей сломанную игрушку. Джинкс присела на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с ним, чтобы не казаться такой большой и страшной, и осторожно взяла деревянную лошадку в руки. Осмотрев её, нахмурилась, скривилась, поджала губы, словно раздумывая над сложной задачей. У неё, конечно, не было никаких инструментов, у нее вообще ничего не было, кроме обтрёпанной одежды и украденного кошелька с небольшим количеством денег, но что-то внутри, какой-то маленький, робкий голосок, подсказывал ей, что можно попробовать, что она сможет это починить. — Да тут делов-то на пять минут, — пробормотала она, скорее себе, чем мальчику, словно уговаривая себя не сдаваться. — Колесо где? Не плачь, сейчас что-нибудь придумаем. Мальчик вытер рукавом грязной рубашки заплаканные глаза и робко протянул ей колесо, которое всё это время крепко сжимал в кулачке. Джинкс огляделась по сторонам, словно надеясь найти волшебную палочку или, на худой конец, ящик с инструментами. Её взгляд, блуждая по грязному переулку, зацепился за валяющийся неподалёку, в куче мусора, кусок проволоки, согнутый в странную, замысловатую форму. Подняв его, она усмехнулась, криво ухмыльнувшись. Сойдет. — Ну, давай посмотрим, что тут можно сделать, — пробормотала она и, нахмурившись, с серьёзным видом, принялась осторожно продевать проволоку сквозь крошечное отверстие в колесе и в расщеплённой оси деревянной лошадки. Работа была не из лёгких — кропотливой, требующей терпения и сосредоточенности, а проволока, словно назло, постоянно цеплялась за шершавую древесину и больно царапала пальцы, оставляя на коже красные полосы и мелкие порезы. Но Джинкс не обращала на это никакого внимания, полностью погрузившись в процесс. Наконец, ей всё-таки удалось, пусть и не очень надёжно, закрепить злосчастное колесо на место. Лошадка всё же могла стоять на всех четырёх ногах. Мальчик радостно, восторженно ахнул, его лицо, перепачканное грязью и слезами, озарилось сияющей, ослепительной улыбкой, и выхватил отремонтированную, спасённую игрушку из рук Джинкс, светясь от неподдельного, искреннего детского счастья. — Спасибо! Спасибо тебе огромное! — закричал он восторженно, звонким, переливающимся колокольчиком голосом, обнимая деревянную лошадку и крепко-крепко прижимая её к своей груди. Джинкс, ощутив внезапный прилив тепла, покраснев, отвернулась, словно прячась от яркого света, стараясь изо всех сил скрыть охватившее её странное, незнакомое чувство. Это смущение волной накатило на неё, обжигая щёки, сбивая дыхание, заставляя сердце бешено колотиться в груди. Ей было непривычно, неловко, стыдно видеть в чужих глазах, особенно в детских, благодарность, а не привычный страх, отвращение, презрение или ненависть. — Да ладно, чего уж там, — пробормотала она, неуклюже почёсывая затылок. — Ты это… Аккуратнее с ней. Она теперь хрупкая, береги её. Мальчик, внимательно выслушав её наставления, кивнул головой и, радостно улыбаясь, убежал прочь, весело размахивая своей спасённой, отремонтированной лошадкой. Джинкс проводила его долгим, задумчивым взглядом, и на её губах появилась лёгкая, едва заметная, грустная улыбка. В голове вдруг отчётливо промелькнула мысль: «А ведь у меня неплохо получается чинить вещи, так Вай всегда говорила…» Она вспомнила заунские мастерские, набитые всевозможным хламом, деталями, инструментами и запчастями, вспомнила свою ловкость, свою изобретательность, своё умение находить нестандартные решения даже в самых безнадёжных, безвыходных ситуациях. «А что, если…» — подумала Джинкс, с удивлением и изумлением обнаруживая в глубине своей израненной души робкую, трепетную искорку надежды. — «А что, если мне, и правда, открыть свою мастерскую? Чтобы быть полезной, нужной, чтобы хоть как-то искупить свою вину…» Эта мысль, такая неожиданная, безумная, нелепая и в то же время такая притягательная, почему-то показалась ей невероятно привлекательной, словно глоток свежего воздуха в душном, затхлом помещении. Конечно, это было абсурдно, смешно и нереально. Но в то же время в этой идее было что-то такое, что манило её к себе, словно слабый лучик света, пробивающийся сквозь густую, непроглядную тьму.