Глава 7

1931 год. В комнате Эммануэль царил аромат яблок, лаванды и старой бумаги. Запах её детства, сотканный из запаха свежей выпечки, маминых духов и пыльных книжных страниц. За окном лениво растекался вечер: небо алело румянцем заката, золото искрилось на черепичных крышах, и лёгкий ветер колыхал кружевные занавески. С улицы доносился приглушённый стук мячика – кто-то упорно не желал прощаться с уходящим днём. — Сиди смирно, — проговорила Ребекка, колдуя над непокорными прядями. — Ты дёргаешь, — пробормотала Эмма, слегка морщась, но не отстраняясь. — Потому что у тебя волосы — как у лесной нимфы, — усмехнулась Ребекка, — густые, шелковистые и такие упрямые. Эмма не ответила, но в уголках губ мелькнула едва заметная улыбка. Она сидела на подушке у кровати, с безупречно прямой спиной, руки аккуратно сложены на коленях. Её любимая небесно-синяя лента покоилась на плече, ожидая своего часа, чтобы украсить заплетенную косу. На полу, словно сокровищница, раскинулась открытая коробка. Из неё живописно высыпались ленты: шёлковые, хлопковые, простые и с вышивкой. Палитра цветов – от нежной лазури до густого, почти чернильного бордо. Каждая – словно маленький осколок воспоминания, бережно хранимый в сердце. — А эту? — спросила Ребекка, поднимая ленту красного цвета. — На праздник. Мама говорит, я в ней — словно мак, расцветший в поле, — Эмма едва заметно зарделась. Ребекка тихонько хихикнула и вновь склонилась над косой. Её пальцы, казалось, двигались сами собой, с уверенностью, в которой читался не детский опыт. У самой Ребекки были русые волосы, заплетённые в две тугие косички. Очки, сползшие на кончик носа, казалось, совсем не мешали сосредоточенной работе. На стене, в строгом порядке, висели брошки. Некоторые – винтажные, с налётом времени, другие – почти детские, наивные: птичка, распустившийся бутон, застывшая капля росы. Металл, сверкающее стекло, яркая эмаль. В самом центре – овальная брошь с мерцающим зелёным камнем. Ребекка завороженно подошла к ней, затаив дыхание. — Какая красивая… — выдохнула она, боясь даже прикоснуться. Эмма подняла взгляд, в котором плескалась тихая грусть. — Нравится? — Она… словно из сказки, — прошептала Ребекка. — Возьми. — Что? Нет! — Ребекка испуганно замахала руками. — Это же… твоя! — А теперь твоя. — Эмма поднялась с подушки и бережно сняла брошь с гвоздика. — У тебя глаза зелёные. Она будет на тебе смотреться гораздо лучше. Ребекка замерла, словно ошеломленная. Потом, с каким-то странным, не по-детски серьезным выражением, шагнула вперед. — Спасибо… — прошептала она, словно произнося клятву. Эмма лишь едва заметно кивнула. И в этом кивке было заключено всё её существо – сдержанная, как осенний дождь, и глубокая, как старинный колодец во дворе. Позже, уже дома, Ребекка сидела на кухне с кружкой остывающего чая. Мать только что убрала со стола, и в воздухе витал запах наваристого супа и свежего мыла. На груди Ребекки, словно драгоценный талисман, сияла брошь. Она всё ещё не могла до конца поверить, что Эмма подарила ей такую красоту. Просто так. Без всякой причины. — Откуда это? — спросил Джеймс, проходя мимо. На нём была рубашка с небрежно закатанными рукавами, волосы растрёпаны, а на пальце виднелось чернильное пятно. — Эмма подарила. Он остановился, словно наткнувшись на невидимую преграду. Взгляд скользнул по броши, задержался на лице Ребекки и устремился куда-то в пустоту за её спиной. — Просто так? — Просто так. — Ребекка пожала плечами, стараясь скрыть волнение, но глаза её светились тихой радостью. Он ничего не ответил. Лишь прислонился плечом к дверному косяку, словно случайно. Руки спрятаны в карманах, губы чуть поджаты в задумчивости. — Она… добрая, да? — Она – Эмма, — сказала Ребекка с неожиданной для неё самой гордостью. — Она не такая, как все. Джеймс молча кивнул. Почти незаметно. А потом, уходя, задержался в дверях и посмотрел на сестру с непривычной для него серьёзностью. — Береги эту брошь, Бекки. Это… важная вещь. Ребекка молча кивнула в ответ. А он ушел, оставив после себя лишь мимолетную тень и легкое ощущение, будто в его сердце что-то тихо сдвинулось с места. Нечто большее, чем просто мимолетный интерес, поселилось в его душе.