Глава 24

1947 год. Дом они искали долго, скрупулёзно, как ищут потерянный рай. Не помпезный особняк, не тесная квартирка, где каждый вздох отзывается эхом в чужих стенах, – именно дом. Настоящий, живой, свой, где стены пропитаются смехом, воздух – ароматом яблочного пирога, а на обоях расцветут созвездия отпечатков маленьких ладошек. И нашли его – на самой окраине Бруклина, словно выпавшего из старой сказки: двухэтажный, с облупившейся краской на ставнях, чуть покосившимся заборчиком, но зато с тихим садом, увитой плющом верандой и аурой умиротворения. — Он словно ждал нас, — прошептала Эмма, переступив порог. Баки лишь криво усмехнулся, мысленно оценивая масштаб предстоящих работ. Но в её глазах плясали такие искры восторга, что он сдался без боя: да, это их место. Месяцы ремонта промелькнули в вихре забот. Джеймс, с засученными рукавами, самозабвенно красил стены, латал крышу, вдыхая новую жизнь в обветшалое здание. Эмма, с кистью в волосах и блеском в глазах, отмывала окна, стирала пыль с резных шкафов, часами подбирала обои, превращая дом в уютное гнёздышко. Порой они спорили до хрипоты из-за пустяков – он грезил о строгих серых стенах, она настаивала на нежной небесной лазури. Но каждый вечер заканчивался одинаково: усталые, измазанные краской, они сидели на скрипучем крыльце, обнявшись, и смеялись над тем, как их мечта обретает плоть и кровь, кирпичик за кирпичиком. Брук, их рыжий проказник, носился по двору, словно маленький вихрь, то и дело стаскивая кисти и пачкая все вокруг. Однажды он даже умудрился вывалиться в банку с белой краской, за что неделю щеголял с белоснежным ухом, вызывая умилительные улыбки у прохожих. Однажды вечером, когда они, обессиленные, закончили стелить мягкий ковер в гостиной, Эмма, устроившись на полу, обхватив колени руками, зачарованно наблюдала, как Баки возится с занавесками. Она машинально гладила старый браслет на запястье, чувствуя, как в груди зарождается щемящее чувство счастья, смешанного с необъяснимым страхом. "Как ему сказать? Как он воспримет эту новость?" В памяти всплыли фронтовые годы, когда каждый день был наполнен ужасом перед почтальоном, приносящим письма без обратного адреса. Тогда она мечтала лишь об одном – чтобы он вернулся домой живым. А теперь… вот он. Дом. И новая жизнь, бьющаяся под ее сердцем. — Джеймс, — позвала она, и голос предательски дрогнул. Он обернулся, весь в строительной пыли, но с такой теплой, обезоруживающе домашней улыбкой. — Что случилось, Манни? Эмма глубоко вдохнула, набралась смелости, поднялась и нежно взяла его за руку. — Я… — она запнулась, но, собравшись с духом, лучезарно улыбнулась. — Я думаю, нам скоро понадобится ремонт еще в одной комнате. Баки нахмурился, непонимающе глядя на нее. — В какой? Мы же, кажется, закончили все комнаты. Она тихонько рассмеялась сквозь слезы, заполнившие глаза. — В детской. Мир будто замер, перестал существовать. Он смотрел на нее, не маргая, не в силах поверить в услышанное. Затем медленно сделал шаг навстречу, осторожно положил ладонь ей на живот, словно боялся спугнуть хрупкое чудо. — Ты… ты серьёзно?.. Эмма молча кивнула, и в его глазах вспыхнуло нечто, чего она никогда прежде не видела: ошеломляющая смесь восторга и первобытного страха. — Манни… — его голос дрогнул, сорвался, — я… я не знаю, смогу ли я… стать хорошим отцом. Всё, что я умею, – это стрелять и выживать… Она накрыла его руку своей ладонью и прошептала, глядя ему прямо в глаза: — Ты умеешь любить, Джеймс. Этого более чем достаточно. Он прижал ее к себе так крепко, что у нее перехватило дыхание, словно боялся отпустить, потерять. В тот вечер они долго сидели на кухне при свете одинокой свечи, строя планы на будущее, обсуждая каждую мелочь, словно создавая карту новой жизни. Баки, смущенно улыбаясь, рассеянно рисовал на салфетке какие-то нелепые каракули, пытаясь представить, каким будет их ребенок. — Если мальчик… — начал он неуверенно. — Стивен, — мягко перебила его Эмма. — В честь Стива. Баки замолчал, опустив взгляд, и лишь тихо кивнул. В уголках его глаз блеснули слезы. — А второе имя… — продолжила она, нежно сжимая его руку, — Ричард. В честь папы. Он тепло улыбнулся и поцеловал ее ладонь. — Стивен Ричард Барнс, — повторил он вслух, словно пробуя на вкус каждую букву, каждое слово. — Звучит… правильно. Идеально. Ночью Эмма спала безмятежно, ее дыхание было ровным и тихим. Баки же лежал с открытыми глазами, неподвижно глядя в потолок, погруженный в свои мысли. Сон не приходил. Внутри бушевал целый океан чувств – радость, страх, надежда, сомнения. Он осторожно, стараясь не разбудить ее, поднялся с кровати и тихо вышел в коридор. Старый деревянный пол под ногами жалобно скрипнул. Баки остановился возле двери в пустую комнату, за которой им предстояло создать целый мир. Некоторое время он стоял неподвижно, словно не решаясь, затем медленно потянулся к ручке и, помедлив мгновение, все же открыл дверь. Внутри царил полумрак. Голые, некрашеные стены и окно, завешенное старыми шторами. Но он смотрел на эту унылую пустоту и видел совершенно иную картину. Видел уютную кроватку у стены, пестрые рисунки на обоях, полки, уставленные детскими книжками и игрушками. Слышал звонкий смех, топот маленьких ножек, счастливые голоса. Неторопливо пройдя по комнате, он прислонился плечом к холодной стене и закрыл глаза. Снял с запястья браслет и сжал его в ладони. — Знаешь, малыш… — его голос предательски дрогнул, выдавая волнение. — Я не знаю, какой из меня получится отец. У меня за плечами слишком много тьмы, слишком много боли. Но я обещаю тебе… — он сделал глубокий вдох, пытаясь проглотить ком, застрявший в горле. — Я обещаю быть рядом. Всегда. Защищать тебя от всех бед и невзгод. Учить смеяться, а не бояться. И… любить. Так, как умею только я. Он выдохнул и нежно провел рукой по холодной стене, словно гладил уже существующую, мягкую детскую кроватку. — Ты уже изменил мою жизнь, хотя тебя еще нет на этом свете. Джеймс крепче зажмурился, позволив себе слабую, неуверенную улыбку. Затем тихо добавил, словно боясь спугнуть тишину: — Я буду стараться. Изо всех сил. Для тебя. Для неё. Для нас. И только после этих слов он смог вернуться в спальню и, обняв Эмму, уснуть, впервые за долгие месяцы спокойно и безмятежно.