Сюрприз для чашечки

Нансенсу стояла у дерева. Высокий, слегка склонившийся ствол отбрасывал длинную тень, словно закрывая её от солнца. Она держала руки за спиной и мягко покачивалась с пятки на носок, глядя вдаль. Лёгкая улыбка тронула её губы. Она выглядела почти невинно, почти как раньше — когда всё было проще. Сегодня она наконец покажет сюрприз. Тот, что готовила так долго. Так кропотливо. С любовью. И терпением. И капелькой молчаливой одержимости. И вот — лёгкий топот. Весёлый голос. — «Нанси-и-и!» Из-за холма выскочила Чашечка. Она сияла от радости, обняла подругу крепко. — «Ты обещала показать мне свой дом! Ты так давно звала!» Нансенсу слегка кивнула. — «Да… всё готово. Пойдём.» Они пошли по тропинке, в сторону леса. Он обвивался вокруг них стеной зелени, немного глуша свет, но Чашечка не замечала. Она болтала, как всегда, хваталась за цветы, пела. А Нансенсу шла чуть позади. С улыбкой. Всё ещё с улыбкой. --- Дом Нансенсу стоял среди деревьев, будто врос в них. Окна тёмные, с красными занавесками. Крыша скошена, будто перекошена от ветра. Они вошли внутрь. Внутри было уютно. Низкий потолок, мягкий свет от лампы, маленький деревянный столик, и две чашки уже стояли на нём. Из них поднимался пар. Чай. — «Садись, Чашечка. Это — в честь нашей дружбы.» — «Ого, даже с печеньем!» — засмеялась та. — «Ты как будто праздник устроила!» Нансенсу кивнула. Она села напротив, обхватив чашку пальцами. Внутри — ароматный чай. С лёгкой ноткой сладости. И кое-чем ещё. — «Я очень рада, что ты пришла.» — «Я тоже…» — улыбнулась Чашечка, делая первый глоток. Время словно остановилось. Они болтали — о былом, о весёлых моментах, о том, как Нансенсу всегда пряталась от других, а Чашечка вытаскивала её за собой. И потом… Через пару глотков — её голос сбился. — «Эй…» — она моргнула. — «Немного… странно… в голове…» Нансенсу склонила голову. — «Ты устала. Просто закрой глаза.» — «Н-но… чай… какой-то… г-г…» Чашечка не договорила. Чашка выскользнула из пальцев, покатилась по полу. Её тело опустилось на стол, как тряпичная кукла. Нансенсу не двигалась. Несколько секунд — тишина. Потом она встала и подошла к Чашечке, аккуратно поправляя волосы подруги. — «Ты ведь мне доверяла…» — прошептала она. — «Ты должна быть сo мной. Навсегда.» В её голосе не было злобы. Только тёплая, пугающая нежность. А чай на столе всё ещё тихо парил. Холод. Сырой пол. Запах старого железа и влажных стен. Сознание Чашечки медленно всплывало, как из глубокой мутной воды. Голова тяжёлая. Висок пульсировал. Всё тело казалось ватным. Что… где…? Она попыталась пошевелиться, но тут же услышала лязг. Металл. Руки не двигаются. Голова качнулась вниз — наручники. Прямо к батарее. Стальная, ржавая, холодная. Паника взметнулась, но тело ещё не слушалось. Глаза дрожали, всё перед ней было как в тумане. Размытые тени, капли воды с потолка, слабый жёлтый свет лампы. И вдруг — движение. Силуэт. Фигура стояла под лампой. Узкая, знакомая. Слишком знакомая. Нансенсу. Тень подруги, стоящая как кукла в театре, освещённая сверху, будто она — главное представление вечера. Голос её был мягкий, почти шепчущий. Почти нежный. — «Чашечка… ты уже проснулась. Это хорошо.» Чашечка замотала головой, искажённо выдавила: — «Н-нансенсу… п-почему… что ты… ты что…» Нансенсу шагнула ближе. Тихо. Без звука. В её руках что-то блестело — может, ключ, может, инструмент… а может, что-то хуже. Она присела рядом, чуть склонив голову, будто рассматривая свою подругу как экспонат. — «Ты слишком часто убегала. Слишком много смотрела на других. А я… я ведь была рядом. Всегда.» — «Ты… ты меня связала! Это не игра! Отпусти!» Нансенсу приложила палец к губам. — «Ш-ш-ш… мы наконец-то вдвоём. Ты просто не понимаешь пока. Я помогу тебе. Очистить голову от шума… от глупых друзей. От… всего лишнего.» С этими словами она потянулась за чайником, стоявшим на металлическом столике в углу. Поставила перед Чашечкой чашку. Пар ещё шёл — тот же чай. — «Пей. Это поможет тебе слушать только меня.» Чашечка в ужасе смотрела, дрожа. Её подруга больше не была той, кого она знала. Нансенсу улыбалась. Но за этой улыбкой что-то двигалось. Что-то чужое. Чашечка не прикоснулась к чаю. Она лишь дрожала, сжав зубы, не отводя глаз от Нансенсу, которая теперь спокойно сидела напротив, скрестив руки на коленях. Лампа над ними медленно покачивалась, бросая тени, как движущиеся когти на стенах. Нансенсу наблюдала молча. Долго. Затем склонила голову. — «Ты всё ещё не понимаешь...» Она встала, шаги её были тихими, словно не касались пола. Подошла к столу в углу, откуда взяла что-то металлическое. Это был кусачий инструмент — облезлая ручка, тупые ржавые лезвия. — «Я не хочу тебе делать больно. Правда. Но иногда...» Она обернулась, и в её глазах что-то дрогнуло — не сожаление, а пустота, глубокая и тёмная. — «Иногда боль — это способ вернуться к себе.» Чашечка зарыдала, вцепившись в цепь наручников, отчаянно дёргая. — «Пожалуйста… Нанси… это я… Твоя подруга… не надо…!» Нансенсу подошла вплотную, присела на корточки, почти ласково провела пальцем по щеке Чашечки. — «Я знаю. Именно поэтому — только ты заслуживаешь быть очищенной. Остальные бы не выдержали.» Она взяла Чашечку за руку. Слишком крепко. Металл прижал кожу к кости. Раздался хруст. Первый палец. Давление. Чашечка закричала, голос сорвался в спазматический всхлип. Нансенсу смотрела на неё с той же самой улыбкой. — «Слишком громко. Не плачь. Ты должна быть тихой. Хорошей.» Щелк. Палец вывихнут. Щелк. Второй. Медленно, с хрустом, пока слёзы Чашечки капали на пол, смешиваясь с пылью и кровью.Чашечка уже почти теряла сознание, её дыхание сбивалось, когда Нансенсу приложила ко лбу холодный компресс. — «Нельзя уходить. Мы только начали.» Она вытерла слёзы с её лица. Нежно. Почти матерински. — «Я ведь не монстр, Чашечка. Монстры ломают просто так. А я… Я лечу.» Нансенсу сидела на корточках перед Чашечкой, склоняя голову, как хищник, наблюдающий за добычей. Её улыбка была широкой, изломанной — губы растянулись так, что показались все зубы, как у хищного зверя. Глаза блестели, подрагивали. Она смеялась тихо, затянуто, с каким-то липким восторгом. — «Какая же ты красивая, Чах…» — протянула она, лаская пальцами залитую потом щёку подруги. — «Даже когда ревёшь, ты прелесть. У меня сердце дрожит… правда...» Она провела пальцем по подбородку Чашечки, потом — по шее. Склонилась ближе, вдохнула. Облизала кожу, медленно, с удовольствием. — «Ты так вкусно пахнешь...» — шепнула прямо в ухо. — «Иногда мне хочется... просто взять… и откусить от тебя кусок…» Чашечка взвизгнула, дёрнулась, натянув цепь так, что та впилась в запястья. Её глаза были полны ужаса. — «Нансенсу, не надо! Пожалуйста, отпусти! Я… я не знаю, что я сделала!» Крик. Второй. Плач. Нансенсу резко отстранилась, и вдруг, со всей силы, ударила её по лицу. Щёка Чашечки хрустнула о железную трубу. Кровь побежала из носа. — «Ты, бл**ь, можешь заткнуться?!» — заорала она, и голос её вдруг сорвался — стал каким-то рваным, чужим. — «Ты меня раздражаешь, понимаешь? Я тебя тут держу, а ты воешь, как сучка!» Она схватила Чашечку за челюсть, сжала так, что та снова застонала от боли. Её ногти вонзились в кожу. — «Ты же моя. Моя. Я не собираюсь делиться. Ты должна быть со мной. Вечно.» Отпустив, Нансенсу выпрямилась и пошла к столу в углу. Там — старые инструменты, испачканные полотенца, и… нож. Она взяла его медленно, с благоговением, как будто это не просто оружие, а ритуальный предмет. Лезвие блеснуло в свете лампы. Потом — шаги назад. Медленные. Прямо к Чашечке, которая теперь едва дышала от страха. — «Ты говорила, что хочешь быть со мной навсегда. Я сделаю тебя частью себя. Навсегда.» Она взяла Чашечку за руку. Ту самую, с распухшими пальцами. И провела ножом по коже — не глубоко, сначала. Просто касаясь. Чашечка дёрнулась, закричала: — «Пожалуйста! Нет! НЕ НАДО!» Кровь пошла тонкой струйкой. Лезвие снова прошло по коже — глубже. — «Тише…» — прошептала Нансенсу. — «Это только начало. У нас — вся жизнь впереди. Вся твоя… и вся моя. Пока ты не замолкнешь. Насовсем.» Нансенсу отрезала кусок от Чашечки, кровь стекала с руки. Нансенсу несколько раз сжала кусок в своей руке и съела его, издавая небольшое мычание — ей было сладко, словно она поедала сахар. Нансенсу облизнулась и поцеловала в губы Чашечку. Та немного поскулила и закрыла глаза — ей было страшно и отвратительно. Она дрожала всем телом, надеясь, что это наконец-то закончится… но нет — у Нансенсу ещё много идей. Нансенсу: Чашечка… Её голос был мягким, как растаявший мёд, сладким и тянущимся, будто из самых зловещих снов. Нансенсу: Ты ведь меня любишь?.. А я вот тебя — люблю. Ты такая красивая… такая нежная… Я не могу отвести от тебя глаз. Ты моя. Только моя… Её глаза блестели в тусклом свете лампы — и в этом блеске было что-то нездоровое, хищное, как у зверя перед броском. Чашечка сжалась, лицо её исказила гримаса отвращения. Со слезами на глазах она закричала, срываясь на крик: Чашечка: Нет! Я тебя не люблю! То, что ты делаешь, — это боль! Это ужасно! Я тебя никогда не полюблю! Никогда! Наступила тишина. Леденящая, душная, мёртвая тишина. Улыбка Нансенсу погасла. Глаза её словно потемнели. Лицо исказилось гневом, кожа натянулась, уголки рта дёрнулись вниз. Она выглядела так, будто что-то в ней сломалось — глубоко, навсегда. Медленно, почти театрально, она наклонила голову вбок. Нансенсу (хрипло): Ах... значит, ты не любишь меня?.. Ты... не хочешь быть моей? Она сделала шаг вперёд. Металл наручников на руках Чашечки дрогнул, звонко натянувшись, когда та попыталась отпрянуть. Всё её тело дрожало — от страха, от ужаса, от бессилия. Нансенсу (тихо, с насмешкой): Плохо… Плохо-плохо-плохо. Неужели ты думала, что можно просто вот так... отказаться? Она склонилась ближе. Губы её снова растянулись в жуткой, болезненной улыбке. Чашечка зажмурилась, надеясь, что проснётся. Но это был не сон. Нансенсу резко сжала кулак. В следующий миг её рука метнулась вперёд, и с глухим, мясистым звуком ударила Чашечку прямо в грудь. Чашечка: А-ААХ!! Тело девушки дёрнулось вперёд, будто от удара током. Боль пронзила грудную клетку, дыхание перехватило, а по глазам хлынули слёзы. Она тяжело закашлялась, ощущая, как от удара отозвались все рёбра. Нансенсу шагнула назад, безразлично стряхивая с пальцев воображаемую пыль. Она снова улыбалась — но теперь её улыбка была кривой, искажённой, как у сломанной куклы. Нансенсу (холодно): Ладно… Раз по-хорошему ты не хочешь — будет по-плохому. Чашечка замерла, сжалась в комок, натянув цепи. На секунду ей стало так страшно, что даже боль отступила. Чашечка (в панике): Стой!.. Что ты собираешься делать?! Прошу… скажи мне! Ответь!! Но Нансенсу не ответила. Она развернулась и пошла к выходу. Её шаги были неспешными, ровными, пугающе уверенными. Металлическая дверь подвала за её спиной застонала на петлях и с глухим БАХ захлопнулась. Тишина. Полная, абсолютная тишина. Только капли воды падали где-то в углу, как медленный отсчёт. А Чашечка осталась одна — с болью в груди, с дрожащими руками… и без малейшего понятия, что её теперь ждёт. И это было хуже всего.