Тебе не стоило заходить в подвал ,Куросан.

Прошло пару дней. Все обжекты искали Чашечку, но не могли её найти. Никто даже не подозревал Нансенсу — ведь её считали безразличной и ленивой, той, кому плевать на всё и на всех. Куросан был убит горем. Он тосковал по своей любимой девушке и, зная, что фарфоровая дружила с Нансенсу, решил навестить её. Они поговорили… вернее, в основном говорил Куросан. Он вспоминал Чашечку, как она улыбалась, как смеялась, как старалась всех сплотить. Нансенсу слушала молча, иногда кивая, будто ей и правда было интересно. Спустя какое-то время она встала и сказала: Нансенсу: Мне нужно кое-куда сходить… Скоро вернусь. Куросан: Ага, конечно, я подожду. Он остался один. В доме было странно тихо. Куросан прошёлся по комнате, взгляд зацепился за небольшую трещину на полу, но он не придал этому значения. Через несколько минут до его слуха донёсся странный звук. Что-то… глухо стучало внизу. Будто кто-то пытался звать на помощь, а может — биться о стену. Куросан (настороженно): …Это что сейчас было?.. Он обошёл комнату, и в углу за шкафом нашёл маленькую, почти незаметную дверцу. Она была покрыта пылью, словно её не открывали веками. Куросан наклонился и потянул за ручку. Дверь с лёгким скрипом отворилась, и оттуда пахнуло затхлым холодом. Внутри была узкая лестница, ведущая в темноту. Куросан (шепчет): Что за…? Он медленно спустился, каждый шаг отдавался эхом. Снизу доносились сдавленные всхлипы, еле различимые, как слабое эхо боли. Он замер внизу, и, повернув за угол, увидел… Чашечку. Прикованную к стене, избитую, измождённую, с запекшейся кровью на лице и теле. Её глаза были полузакрыты, губы тряслись. Куросан (в ужасе): Чашечка?! ЧАШЕЧКА!! Он бросился к ней, дрожащими руками пытаясь освободить цепи. Чашечка (еле слышно): К…Куросан… б-беги… она… скоро… вернётся… Сзади послышались лёгкие шаги. И голос. Спокойный. Холодный. Почти сонный. Нансенсу: — Тебе не стоило заходить сюда... Куросан посмотрел на неё, в глазах пылала ярость. Он бросился вперёд, готовый остановить её любой ценой. Но Нансенсу оказалась быстрее и сильнее — без особых усилий она схватила его за горло и прижала к стене, не моргнув. Куросан забился в её хватке, изо всех сил пытаясь освободиться, но пальцы Нансенсу сжимались всё сильнее. Его дыхание становилось рваным, взгляд мутнел. Нансенсу смотрела прямо в его глаза — спокойно, холодно, словно всё происходящее не вызывало у неё ни капли эмоций. Её лицо оставалось мрачной маской. Лишь когда Куросан почти обмяк в её руках, она внезапно разжала пальцы. Он упал на колени, судорожно хватая ртом воздух, кашляя и пытаясь отдышаться. Нансенсу (спокойно): — Ты слишком любопытный, Куросан… Это опасно. Она наклонилась к нему ближе, её голос стал чуть тише, почти ласковым. Нансенсу: — Но знаешь... теперь ты останешься здесь. Вместе с ней. Навсегда. Куросан с ужасом посмотрел в сторону — и только тогда заметил в полумраке связанную Чашечку. Её взгляд был пустым, губы дрожали, а из-под повязки на руке капала застывшая кровь. Куросан: — Н-нет... Чашечка?.. Что ты с ней сделала?! Нансенсу усмехнулась Нансенсу: нечего такого просто немного поиграла Нансенсу отошла и взяла железную трубу и со всей силы ударила куросана по голове, тот упал без сознания,из его головы потекла кровь что стекала по лицу к шее. Тусклый свет ламп мигал, отражаясь от ржавого металла. Комната пахла железом, потом… и чем-то сладким. Чересчур сладким. Куросан был привязан к металлическому креслу, ремни врезались в кожу. Он уже пытался вырваться, уже сорвал голос, уже понял — отсюда не уйти. На коленях у стены дрожала Чашечка, с огромными испуганными глазами, прижав ладони к щекам. Нансенсу стояла перед Куросаном, в руках у неё была шприц-ручка, внутри которой мерцала чёрно-синяя жидкость. — «Ты будешь чувствовать всё», — прошептала она, медленно склоняясь к его шее. — «И главное… ты не сможешь остановить это». Укол. Иголка мягко вошла в кожу, и Куросан дёрнулся, пытаясь вжаться в спинку стула. Глаза распахнулись. Куросан трясся. Глаза расширены, лицо в испарине. Он не мог кричать — не мог двигаться, не мог защититься. Он просто жил, пока с ним игрались. Нансенсу наклонилась, почти ласково, и провела пальцем по его подбородку. — «Ты всё ещё можешь слишком много говорить. Непорядок.» Она взяла тонкий хирургический нож. Один чёткий рывок за щеку — он рванулся, но тело лишь дёрнулось как марионетка. Металл вонзился в рот. Он захрипел, кровь брызнула на рубашку. Язык дёрнулся, пытаясь убежать, но пальцы Нансенсу уже его держали. ХРУСТ. Резкий, мерзкий, влажный звук. — «Вот и всё. Тихо теперь, да?» — прошептала она, поднимая окровавленный язык вверх, как трофей. Куросан захлёбывался. Лицо у него распухло от боли. Он мотал головой — так, будто хотел выбросить сознание. А она — улыбалась. Снова шприц. Ещё доза. Чтобы он жил. Чтобы всё чувствовал.— «А теперь… глянь мне в глаза. В последний раз.» Она прижала палец к его веку. Другой рукой — всё тем же ножом — аккуратно начала врезаться по кругу вокруг глазницы. Он пытался вырваться. Плакал. Захлёбывался своей кровью. Второй глаз. Ещё хуже. — «Тебе не нужно видеть. Всё равно ты никого не увидишь больше.» Склизко. Хлюпающе. Она выдернула глазное яблоко, и оно повисло на нервах, трепыхаясь, как рыбка на крючке. Потом — второй. И — щёлк. Всё. И вот она встала. Подошла к дрожащей Чашечке, что сидела на полу, бледная, в слезах, с дрожащими руками. Она присела рядом, как мать. На ладони — два глаза Куросана. Один едва держался. — «Он всё равно ими не пользуется. А ты — голодная, да?» Чашечка затряслась, мотнула головой, захныкала: — «Н-нет… н-не надо…» Но Нансенсу взяла её за подбородок, мягко, но неотвратимо. — «Если ты не съешь их, я начну вырезать твою печень. Медленно. Как думаешь, кого ты съешь потом — себя?.. Или его?» И она сунула первый глаз в рот Чашечке. Чашечка вскрикнула, задыхаясь, пытаясь оттолкнуть, но у Нансенсу уже был второй.Чашечка содрогнулась, первый глаз у неё во рту — мерзкий, влажный, холодный, будто живой. Его мягкая поверхность коснулась языка, и она завизжала, вырвала глаз обратно наружу, рвота хлынула. — «П-пожалуйста… п-пожалуйста, нет…» Нансенсу склонилась к ней и с силой схватила за волосы, оттянула голову назад. — «Ты не поняла. Я не прошу. Я приказываю.» Она резко впихнула глаз снова в рот, глубже, протолкнула пальцем к глотке. Чашечка захлебнулась, дёрнулась, захрипела, отвратительно сглотнула. Глаз прошёл внутрь. Всё. — «Хорошая девочка…» — прошептала Нансенсу, прижимаясь к её щеке. — «А теперь — второй.» Чашечка вырвалась из её хватки, попыталась встать и убежать, на четвереньках, вслепую, всхлипывая, но не успела сделать и трёх шагов. Рывок за волосы. Громкий хруст. Нансенсу втащила её обратно к Куросану. Тот уже почти не двигался, только тяжело дышал и хрипел, без языка, без глаз. — «Смотри на него, Чашечка. Смотри прямо в пустоту, где были его глаза. Он ещё жив. Он чувствует всё, что мы делаем.» Она прижала лицо Чашечки к обескровленному лицу Куросана, так, что их лбы соприкоснулись, а кровь стекала на нос Чашечки. — «Он слышит, как ты жуёшь его. Ему… страшно. А тебе?» Она всунула второй глаз в рот Чашечки. Чашечка кричала, захлёбывалась, но уже не сопротивлялась. Она давилась и глотала, как в лихорадке, без мыслей. Просто, чтобы это закончилось.Он не мог кричать. Языка не было. Глаза — выжжены и выдраны. Но он всё слышал. Он слышал, как его глаза мокро проглатывают. Слышал, как Нансенсу шепчет, как Чашечка плачет, как его мясо становится едой. И всё это время его сердце билось. Он не мог умереть. Он был живой куском мяса. Он был пищей. И он знал это. Нансенсу отстекнула куросана и схватив того за волосы бросила на пол , и нагой наступила ему на спину надавливая . Нансенсу:эх что же мне с тобой ищёмзделать , о точно мне ведь не кто не запрещал накаачять тебе таблетками! Или отрубить ноги и руки ! Или ....или засунуть тебе в рот петарды ! Ох идеи так и прут ! Нансенсу отошла от куросана и начяла искать что-то в ящиках что стояли в углу .Нансенсу отошла от Куросана, шаркая босыми ногами по полу, оставляя мелкие кровавые следы. Она заглядывала в ящики, перерывая содержимое с тихим бормотанием: — «Так... бинты? Не то... ножницы — пригодятся... О! Таблеточки! Ха-ха-ха...» Она повернулась через плечо к Куросану, всё ещё лежащему на полу, издающему глухие, болезненные звуки. — «Смотри, Куросанчик, у меня для тебя прям целое меню: антидепрессанты, стимуляторы, снотворные, что-то от сердца, и что-то, от чего его остановить можно!» — её голос сорвался на весёлый визг. Она подошла обратно, держа в одной руке горсть разноцветных таблеток, а в другой — ржавые ножницы. — «А давай-ка сначала... ноги? Или всё же рот залепить, а потом в живот сувать?» Нансенсу наклонилась, схватила Куросана за волосы и резко дёрнула голову вверх, заставляя его посмотреть на неё из своих пустых глазниц. — «Глянь на меня, герой. Ты сейчас станешь моим шедевром. Говорят, боль — это искусство. А я, знаешь ли, очень творческая личность...» Она открыла ему рот пальцами, впихнула туда сразу несколько таблеток, после чего зажала нос. — «Глотай, а то задохнёшься… хотя, если хочешь — и так хорошо.» Она смеялась. Ласково, почти весел о, как будто играла. Нансенсу заметила что Куросан не мог проглотить иза отсутствия языка и поэтому с раздражением запихали таблетки дальше в глотку ,давая тому проглотить их , Нансенсу усмехнулась и отошла ,после чего взяла нож и начяла отрезать кожу от куросана , она нежно водила лезвием по коже отделяя кожу от места. — Знаешь, мне интересно, насколько ты храбрый. Не тогда, когда орёшь. А когда перестаёшь… Она провела ножом по его плечу — не резким движением, а медленно, почти задумчиво, как будто проверяя, где кожа крепче, а где податливее. Затем… нажала. Куросан выгнулся, глаза закатились, но Нансенсу тут же надавила ему на грудь, не позволяя двинуться. — Тише. Всё в порядке. Это просто первый слой… Ты же не хочешь, чтобы я поторопилась и сделала некрасиво? Кусок кожи, аккуратно отделённый от плеча, свисал, как лоскут старой ткани. Из-под него сочился густой тёмный сок — кровь, а вязкая субстанция, будто сам организм пытался спрятать своё нутро. — Как пергамент… Сухой и почти прозрачный. Ты удивительно удобен для препарирования… Она отложила первый лоскут в металлический поднос. Он упал с влажным звуком. Затем — следующий участок. И следующий. Чашечка сидела в углу, сжав уши, шепча себе под нос что-то непонятное, будто пытаясь заглушить происходящее. Нансенсу не оборачивалась. Всё её внимание было сосредоточено на Куросане. — Знаешь, чем больше я срезаю, тем ближе ты к себе настоящему. Ты ведь думаешь, что боль — это ужас? Нет. Ужас — это когда ты понимаешь, что даже твоя кожа больше тебе не принадлежит. Нансенсу продолжала своё дело, но вскоре ей наскучило. Она решила, что с него хватит. Подумав немного, она решила заняться кое-чем другим. Встав, она положила нож куда-то на пол, подошла к столу с ящиками и начала что-то в них искать. Шорох ящиков заполнил комнату, глухой и скрежещущий. Нансенсу перебирала содержимое с холодным интересом, как ребёнок, ищущий подходящую игрушку. Её пальцы перебирали пузырьки, шприцы, пакеты с порошками и странные металлические инструменты. — М-м… — протянула она, вытаскивая нечто, напоминающее старый шприц с тёмной вязкой жидкостью. — Вот ты где… Она повернулась к Куросану, который едва дышал на полу, измождённый, истощённый и почти не реагирующий. Подойдя к нему, она опустилась на корточки, слегка наклонив голову. — Ты ведь ещё жив, да? — прошептала она с кривой улыбкой. — Значит, можно продолжать. Она аккуратно ввела иглу в его шею. Куросан дёрнулся, но сил сопротивляться у него уже не было. — Не бойся, это не больно. Это… интересно. Нансенсу встала, отошла и снова принялась копаться в ящиках, на этот раз напевая себе под нос какую-то детскую, фальшиво весёлую мелодию. Вскоре жидкость в теле Куросана начала действовать — судороги, непроизвольные подёргивания, будто его тело снова оживало… только не так, как он бы хотел. Нансенсу какое-то время наблюдала, как тело Куросана подёргивается в судорогах. Затем, склонив голову, она задумчиво выдохнула, как будто скучающий повар перед неудачным ужином. — Ладно… ты не интересный пациент… но, может, ты будешь интересным блюдом? Она снова направилась к своему столу, отодвинула пару металлических ящиков, достала старую потрёпанную книгу с пятнами на обложке. Переворачивая страницы, она тихо бормотала: — Так… сердце — слишком быстро портится. Лёгкие? Много воздуха. Мозг… хм, слишком мягкий. Мышцы… вот, тут отмечено... бёдра, плечи, часть спины… а вот это — несъедобно. Хорошо, хорошо… Она прищурилась, постучала по строчке пальцем и ухмыльнулась. — А ты знаешь, что язык считается деликатесом?.. Ах, но его же больше нет. Жаль… надо было отрезать позже. Она закрыла книгу с мягким хлоп и повернулась к Куросану. — Ну что, ужин сам себя не приготовит. Нансенсу взяла ножи и когда тело куросана перестало двигаться она вонзила нож прямо ему в грудь разрезая и вспарывая ему грудь с животом , она положила нож и взяв в руки кишки начяла из вынимать , это было немного сложно но Нансенсу справилась и вырвала из кинув на пол рядом , потом она взяла молоток и со всей силы начяла бить по грудной клетки куросана раздрабливая кости , когда и с этим она закончила она начяла вынимать и другие органы бросая их рядом , был слышен хлопающий звук и звуки хруста костей , когда она вынула все органы она подошла к столу взяв в руки пилу и разрешила руки и ноги ну и голову в добавок , после этого начяла ненужные чясти собирать в мешок , после чего начяла разделять кожу, мясо, органы , что-то она выкинула что-то оставила . После этого когда она всьо разложила она потащила мешок с ненужными органами и частями на улицу прихватив с собой лопату. Через время она вернулась и поставив лопату на место она взяла другой мешок и потащила на кухню, что бы приготовить из куросана что нибудь вкусное.