Неудачный побег

Ночь была тягучей и густой, будто вязкая ткань, через которую приходилось дышать с усилием. Комната освещалась лишь слабым, дрожащим светом от лампы у двери. Он бросал на стены блеклые пятна, и от этого тени казались живыми, ползущими, шевелящимися в углах. Нансенсу спала, ровно и тихо дыша, крепко прижимая к себе Чашечку, как любимую игрушку, которую ни за что нельзя отпускать. Её руки были горячими, слишком крепкими и тяжёлыми, словно стальные оковы. Каждое движение девочки оказывалось бессмысленным — тело не слушалось. Чашечка смотрела в потолок, глаза её были широко распахнуты и блестели от напряжения. Казалось, что каждая трещина на потолке превращается в угрожающие силуэты, каждая тень дышит ей в лицо. Она чувствовала, как под пальцами Нансенсу у неё на шее бьётся пульс — быстрый, тревожный. Каждый удар сердца отдавался в висках, накатывал эхом, заглушая мысли. А внутри — пустота. Липкая, холодная, тянущаяся, словно яма, из которой нет выхода. Спустя какое-то время тело Нансенсу вдруг начало слегка подрагивать. Она что-то шептала себе под нос, слова тонули в её дыхании, но от них веяло чем-то тёмным, тревожным. Резко она отвернулась от Чашечки, вцепившись обеими руками в подушку и сжимая её так сильно, будто хотела задушить. Бормотание усиливалось, становилось всё беспокойнее, и это казалось опасным. Это был шанс. Чашечка, стараясь не дышать громко, медленно скользнула с кровати. Каждое движение казалось слишком громким, даже шорох простыни отдавался в ушах. Сердце колотилось так сильно, что ей казалось — вот-вот Нансенсу услышит. Но та лишь шептала, вцепившись в подушку, и не замечала. Шаг за шагом девочка приблизилась к двери. Холодная ручка отозвалась тихим скрипом, когда она осторожно повернула её. Она затаила дыхание и медленно открыла дверь, впуская в комнату полосу тёмного коридора. Щёлк — дверь закрылась за её спиной. Тишина накрыла её, но внутри всё сотрясалось от страха. Коридор был длинным и пустым, каждый шаг по полу отдавался глухим эхом. Чашечка шла, почти не касаясь пятками, словно боялась разбудить сам дом. Наконец, нащупав нужную дверь, она выскользнула наружу. Снаружи её встретила кромешная тьма. Ни луны, ни звёзд — небо словно заволокло чёрной тканью. Девочка застыла на месте, моргая, пытаясь различить хоть что-то. Но вокруг была только пустота. Сжав кулаки, Чашечка развернулась. Она понимала: уйти далеко без света невозможно. Нужен фонарик. Или хоть что-то, что могло бы осветить путь. А ещё лучше — оружие. Она вернулась в дом. Теперь он казался ещё более мёртвым. Даже тиканье часов исчезло, как будто дом перестал жить. Словно это место вырвано из времени. Потянувшись к карману, Чашечка на ощупь искала нож, который однажды украла с кухни. Но карман оказался пуст. Девочка нахмурилась. Паники не было — только холодное осознание, что придётся искать новое. Она решила проверить подвал. Возможно, там хранились инструменты. Подойдя к тяжёлой двери, Чашечка взялась за ручку. Скрип петель разнёсся по коридору. Стоило ей лишь приоткрыть дверь, как в лицо хлынул резкий запах. Смесь сырости и гнили. — Угх… — она зажала рот ладонью, отшатнувшись. Воздух был таким тяжёлым, что едва не вывернуло наизнанку. Казалось, смрад обволакивает лёгкие и прожигает изнутри. Девочка поспешно захлопнула дверь, отступив и крепко зажмурив глаза. Несколько секунд она стояла, пытаясь успокоить дыхание, и лишь затем решилась продолжить. Дальше всё было тише. Она обыскала пару шкафчиков и, наконец, нашла старый фонарик. Кнопка щёлкнула, и тусклый, но стабильный луч света прорезал темноту. Достаточно. Этого хватит, чтобы уйти. Чашечка вернулась к входной двери, замерла на секунду, глубоко вдохнула и толкнула створку. В лицо ворвался холодный ночной воздух. Девочка вышла наружу. Фонарик дрожал в её руке, отбрасывая дрожащий круг света на землю и кусты. Впереди в темноте тянулась узкая тропинка. Она знала её. Именно туда — к поляне. Чашечка пошла вперёд. Шаги её были осторожными, но решительными. Лес вокруг замер. Ни стрекота, ни шелеста листвы — будто сама ночь затаила дыхание. Только её шаги и тяжёлое дыхание нарушали тишину. Свет фонаря выхватывал стволы деревьев, влажные корни, блеск капель на листьях. Иногда луч прыгал, и в темноте возникали странные тени — слишком вытянутые, слишком живые. Казалось, кто-то наблюдает. Но она не останавливалась. — Осталось немного… — прошептала девочка, стараясь убедить саму себя. — Там… там кто-то должен быть. Она шла дальше, и вскоре впереди показалась фигура. В слабом круге фонаря обозначился силуэт. Сердце Чашечки подпрыгнуло. — Краткий! — закричала она, сорвав голос. — Краткий, помогите мне, пожалуйста! Фигура обернулась. Луч фонаря выхватил его лицо. Уголки губ поползли вверх в холодной усмешке. — Ну-ну… посмотрите-ка, кто сбежал, — произнёс он тягучим голосом. — Мой маленький эксперимент. Чашечка застыла, её улыбка надежды сменилась ужасом. — Хах… прости, Чашечка, — он чуть склонил голову, глаза его блеснули. — Но я не могу оставить её без игрушки. Девочка сделала шаг назад, затем ещё один. Сердце колотилось, дыхание сбивалось. Но в тот же миг Краткий оказался рядом, его рука сомкнулась на её плече, и всё вокруг разорвалось на искры света. В одно мгновение лес исчез. Она снова оказалась в доме. Краткий оставил её на холодном полу подвала. В углу всё ещё валялся труп Соки, её тело давно начало разлагаться. В воздухе висел густой, тягучий запах гнили, смешанный с сыростью каменных стен. Каждое дыхание отдавалось тошнотворной горечью во рту, и Чашечке казалось, что она вот-вот вырвет. Она зажмурилась, стараясь не вдыхать слишком глубоко, но мерзкий аромат всё равно пробивался, разъедая лёгкие. Не успела она толком осознать это, как тишину разорвал тяжёлый, глухой стук — дверь подвала медленно открылась, скрипя петлями. В проёме показалась фигура. Это была Нансенсу. Её лицо почти полностью скрывали длинные, растрёпанные волосы, пряди которых слиплись от влаги и падали на щеки. Лишь резким движением головы она слегка откинула их в сторону, и тогда её взгляд упал прямо на Чашечку. В глазах читалось недовольство, смешанное с холодной злостью. Она сделала первый шаг в сторону Чашечки. Каменный пол глухо отозвался под её ногами. С каждым движением её походка становилась тяжелее, угрожающее медленной. Нансенсу словно нарочно тянула время, приближаясь не спеша, чтобы её присутствие давило и сковывало. Чашечка прижалась к стене, чувствуя, как сердце забилось быстрее, словно хотело выскочить из груди. Но взгляд Нансенсу был неотрывным, жёстким, прожигающим насквозь. — Зря ты попыталась сбежать, — её голос прозвучал низко и сдержанно, но за каждым словом чувствовался яд. После этого Нансенсу замерла всего в паре шагов, её тень накрыла Чашечку, делая подвал ещё мрачнее. Она смотрела прямо на неё, не моргая и не отрывая взгляда. Взгляд был тяжёлым, давящим, словно цепи, сжимающие грудь. Чашечка заметно запаниковала — её дыхание стало рваным и неровным. Она судорожно отпрянула назад и поползла к стене, прижимаясь к холодным камням так, будто те могли укрыть её от чужого яростного взора. — Н… Нансенсу?.. П-прости, я просто… — голос её дрожал, слова срывались на жалкое бормотание. Но договорить ей не удалось. Нансенсу резко вскинула руку, будто отрезая лишние звуки, и холодным, низким голосом прервала её: — Заткнись. — Каждое слово прозвучало так, будто лезвие прорезало воздух. — Я не поверю твоей лжи. Ты хотела бросить меня… оставить одну. На миг в её глазах мелькнула искра — не то безумие, не то обида, но она тут же погасла, сменившись мрачным холодом. — А я этого не прощаю, — продолжила она тише, но куда опаснее. — За это мне придётся тебя наказать. В комнате повисла густая тишина. Только тяжёлое дыхание Чашечки да слабый скрип цепей на стене нарушали её. Медленно, почти лениво, Нансенсу повернула голову. Её взгляд упал на массивный деревянный стол, стоявший неподалёку. На его поверхности вперемешку валялись всевозможные предметы — тупые и острые, изогнутые и прямые, блестящие от металла и покрытые тёмными пятнами, — инструменты, которые могли служить как для пытки, так и для убийства. Пальцы Нансенсу скользнули по столешнице, нежно, почти ласково, как будто она перебирала драгоценности, выбирая среди них ту, что сегодня станет её «подарком».