Нераскрытая тайна и игры с Сокой

Снова новый день и снова новое испытание, Нансенсу стояла немного дальше остальных , некоторые ссорились или ругались друг на друга, в прошлый раз проиграл "Цветущий май". Сечяс перед исключением решили провести испытания а только потом исключение. Испытания не было каким-то сильно интересным но в этот раз выйграл "Цветущий май " ,"банда" была растроена,все разошлись а Ёшка пошол проводить исключение ведь краткий куда-то ушол. Нансенсу осталась на месте. Она стояла возле густых кустов, разглядывая тонкие, почти хрупкие цветы на ветках. Вокруг неё стояла гробовая тишина — словно весь мир на время притих. Мысли её витали далеко отсюда. И вдруг — чья-то рука легла ей на плечо. Тело Нансенсу вздрогнуло. Холод прошёл по спине. Она замерла, не оборачиваясь. Хрипловатый, слишком знакомый голос разорвал тишину: Краткий: — Я ведь знаю, что ты убила Куросана. (короткая пауза) — И держишь у себя Чашечку. Зрачки Нансенсу сузились до тонких щелей. Она не обернулась. Только стояла, глядя в никуда, словно окаменела. Лицо стало белым, как у мертвеца. Взгляд — пустым. Краткий чуть усмехнулся. Его рука медленно сжала её плечо чуть сильнее, почти болезненно. Краткий: — Что молчишь?.. Испугалась?.. Хах... Как предсказуемо. Он насмешливо выдохнул, наклоняясь ближе. Нансенсу не шевелилась. Только дыхание сбилось, стало неровным. Краткий (тише, злее): — Не волнуйся, мне плевать. Убила ли ты кого-то или нет — мне всё равно. (на ухо) — Но если хочешь убивать, убивай исключённых. — Мне нужны участники для шоу, ясно? А ты портишь мне цифры, милая. Голос стал жёстким, стальным. Краткий: — Так что слушай внимательно. — Я буду давать тебе исключённых. Делай с ними что хочешь. (пауза) — И так уж и быть — можешь оставить у себя Чашечку. Пока. Он отдёрнул руку и исчез так же внезапно, как появился. Нансенсу осталась стоять в одиночестве. Её плечо всё ещё горело от его прикосновения. Губы сжались в тонкую линию. Глаза — стеклянные, полные ненависти. Или страха. Или того и другого сразу. Цветы на кустах больше не казались красивыми.. После этого Нансенсу вернулась домой когда она зашла на кухню на столе валялся носок с бантиком , по всей видимости исключили соку... Нансенсу пару минут постояла а потом взяв в руки носок пошла в комнату и положила его в ящик. Нансенсу сидела на краю кровати, ссутулившись, потерянно уставившись в пол. В голове всё ещё крутились слова Краткого — вязкие, мерзкие, как густая кровь, заполняющая уши. Она вздохнула. Глубоко, медленно. Потом резко встала, будто отгоняя мысли прочь. Хотела бы забыть… но не могла. Надо было кормить Чашечку. Как бы она ни злилась на неё — та была слабой. Если не поест… умрёт. А Нансенсу пока не хотела этого. На кухне царила зловещая тишина. Она молча достала что-то съедобное, простую еду и бутылку воды, завернула это в тряпицу и направилась вниз — в подвал. Спустившись, она на мгновение застыла у двери. За ней было тихо. Давящее, холодное, как будто само пространство тут дышало страхом. Она открыла дверь. Чашечка лежала, свернувшись, едва заметно дыша. Глаза были прикрыты, но она не спала. Просто… не двигалась. Нансенсу подошла и положила еду рядом. Не тронула её, не дёрнула. Только отступила на шаг назад. — Давай, просыпайся, — тихо произнесла она, без особых эмоций, почти механически. — Если не съешь — останешься голодать. Она отвернулась и осталась стоять, глядя в угол. В груди что-то жгло. И это было даже не сожаление.Чашечка медленно приоткрыла один глаз, увидев ту же фигуру — Нансенсу стояла спиной, будто вовсе не желая смотреть на неё. В горле пересохло, желудок ныл. Но есть не хотелось. Было страшно. Мерзко. Пусто. — Ты всегда такая… — прошептала Чашечка, неуверенно. — Молчаливая. Словно… призрак. Нансенсу не обернулась. Только еле заметно дёрнулся угол плеча. Тонкая дрожь, которая могла быть и от гнева, и от отвращения. Или от чего-то ещё. — Если хочешь сдохнуть — молчи дальше, — прошипела она наконец. Голос стал ниже, напряжённее. — Я не нянька. Я не прошу благодарности. Просто ешь. Тишина снова окутала подвал. Чашечка потянулась к еде, руки дрожали. Она чувствовала, что Нансенсу… сдерживается. Будто на грани. Не то чтобы жалость, но… контроль. Как будто ей что-то мешает вцепиться снова и кричать, как раньше. А Нансенсу в это время в голове слышала голос Краткого. Его смех, скрежет металла, запах гари и крови. Воспоминания, которые не хотели умирать. Чашечка была слишком похожа на тех, кто кричал в стеклянных капсулах. Кто молил. Кто ломался. «Не будь как он… не будь как оно…» — прошептала она себе внутрь, но уже не верила этим словам. Она медленно вышла из подвала, оставив Чашечку в темноте. Дверь за ней закрылась со щелчком — не слишком громким, но глухим, ка к удар по ребру. На следующий день испытания не проводились. Никакого исключения — просто тишина. Нансенсу осталась дома. Это был редкий день, когда стены молчали, и ей стало скучно. Она бродила по комнатам, бессмысленно заглядывая в ящики, как будто искала что-то, сама не зная что. И вдруг взгляд зацепился. Сока преврашёная в предмет Нансенсу подняла предмет, вертя в пальцах, как игрушку. Она прищурилась, размышляя. Что-то защёлкнуло в голове. Она медленно улыбнулась. — хех я даже знаю как поиграть с тобой... С этими словами она спустилась в подвал, где цепь всё ещё сковывала Чашечку. Девочка подняла глаза. Её взгляд замер на предмете в руках Нансенсу. — …Сока? Нансенсу молча стояла у двери. Что-то хрустнуло в её позвоночнике, как будто от нетерпения. Внутренний механизм начал работать. Она хотела… поиграть. Минуты прошли в молчании. Чашечка не двигалась — только следила за каждым жестом. Нансенсу прищурилась и… смогла. Появился свет и предмет начял вертеться принимая форму . Соку вновь появилась — на коленях, дрожащая, только-только вернувшаяся в тело, с потерянным, затуманенным взглядом. — Привет, — тихо сказала Нансенсу. А потом, неожиданно резко, схватила тяжёлую металлическую трубу у стены и, не давая Соку опомниться, со всей силы обрушила её на голову девочки. Глухой хруст. Соку даже не успела вскрикнуть — она просто повалилась на пол, бесформенной кучей. Лицо погасло, тело обмякло. Кровь потекла по подбородку и стекала в пыль. Нансенсу выпрямилась, положила трубу рядом и снова посмотрела на Чашечку. — Ты ведь хотела, чтобы она вернулась. Вот. Вернулась. Она развернулась, оставив их вдвоём в подвале — одну в цепях, другую в крови. Нансенсу повесила Соку на стену, прицепив её руки к железным кольцам, встроенным в бетон. Тело Соки безвольно висело, её голова поникла. Нансенсу отошла на пару шагов, затем вернулась — в руках у неё был чёрный маркер. Она долго и с жуткой сосредоточенностью рисовала на груди и животе Соки разметку, похожую на мишень — круги, цифры, тонкие линии, как в игре в дартс. Всё должно быть идеально. У неё было настроение поиграть. Когда она закончила, то вытерла пот со лба и положила маркер на ящик у стены. Затем достала дротики — три стальных, с красными хвостовиками. Повернув один в пальцах, она ткнула пальцем поострее. Слишком остро. Капля крови тут же выступила на подушечке. Нансенсу недовольно поморщилась, выругалась сквозь зубы и сунула палец в рот, обиженно глядя на Соку. — Ещё и ты виновата, — пробурчала она, хотя Сока была без сознания. Игра только начиналась. Нансенсу присела рядом с деревянным ящиком, где хранились инструменты, и достала оттуда небольшой пузырёк с мутной жидкостью. Этикетки на нём не было — лишь неровная метка красной краской. Препарат, который она уже не раз использовала. Он не лечил, не облегчал — он будил. Жёстко, резко, почти насильно. Она набрала жидкость в шприц, щёлкнула пальцем по цилиндру, выпуская воздух, и медленно подошла к висящей на стене Соке. — Спи-спи, сколько влезет... Но не сегодня, — прошептала она, почти ласково, как будто разбудить её — акт милосердия. Она ввела препарат в вену на шее. Почти сразу тело Соки вздрогнуло. Она зашевелилась, дёрнулась. Её веки затрепетали, губы судорожно шевельнулись, будто она пыталась что-то сказать, но голос пока застрял внутри. Нансенсу отошла на пару шагов, вытирая шприц о край своей футболки. Она наблюдала, как глаза Соки медленно открываются, мутные, зрачки расширены, дыхание сбивается в хрип. — Ну вот, проснулась, — усмехнулась она, беря в руки первый дротик. — Давай, Сока. Поиграем. Ты у нас — центр мишени. Пальцы сжали его с нежной аккуратностью, будто это была не игрушка, а что-то драгоценное — подарок, последний штрих в её странной игре. Глаза её сузились, лицо напоминало маску холодного любопытства. Она снова прицелилась. Щёлк. Первый дротик уже торчал из левого бока Соки, впившись между рёбрами, окрашивая кожу багровым полумесяцем. Второй — глубоко вошёл в бедро, дерзко, почти со звуком мяса, порванного крючком. Сока вздрогнула и захрипела, грудь судорожно вздымаясь, а губы прикусаны до крови. Её тело дёрнулось — рефлекторно, беспомощно — она пыталась вжаться в стену, уйти, сбежать от боли, от этого извращённого представления. Руки, всё ещё прикованные, дёргались и скользили, но безуспешно. — Н-не... — её голос был как шёпот, хриплый, пустой, — н-не надо... Нансенсу услышала. Но не остановилась. — Ты извиваешься, как рыбка, — хмыкнула она, с явным интересом наблюдая за её судорогами. — А хочешь знать, что будет, если я попаду вот сюда?.. Она провела остриём дротика вдоль живота Соки, оставляя тонкую красную царапину чуть выше пупка. — Или сюда?.. Острие переместилось выше, к груди, задержалось у ключицы. Сока попыталась отпрянуть, вывернуться, зажмурилась — но не закричала. Только короткий, приглушённый хрип, будто она боялась выдать себя. Нансенсу сделала паузу. Что-то в этом молчаливом сопротивлении её зацепило. Она покрутила дротик в пальцах, словно раздумывая, стоит ли бросать. — Молчи, значит… — прошептала она, — Хорошо. Пусть твоя тишина будет твоим ответом. И запустила дротик. Он впился прямо под ключицу, и тело Соки содрогнулось, издав сдавленный всхлип — тихий, как дыхание перед смертью. Нансенсу шагнула назад, любуясь. На её лице — удовлетворение, восторг, детская радость и что-то пугающее, холодное. — Почти в десятку, — усмехнулась она. — Становится скучно. Надо будет придумать что-то новое… Она достала маркер и начала рисовать новый контур мишени прямо на кровоточащем бедре Соки. А Сока… Сока просто дышала. Хрипло. Рвано. Словно одно это уже требовало всей силы, что осталась. Нансенсу, устало отложив оставшиеся дротики, посмотрела на Соку. Та больше не дёргалась — только тяжело дышала, прижавшись к стене, словно сама стена могла спасти её от боли. — Слишком тихо, — пробормотала Нансенсу, подойдя к ближайшему деревянному ящику. — Слишком скучно. Она открыла крышку — скрип дерева, запах металла. Внутри: кухонные ножи, столовые, охотничий с зазубренным лезвием, даже один с изогнутым лезвием, будто сделанный специально для боли. Она выбрала несколько — и с детским воодушевлением, небрежно держа их за лезвие, пошла обратно к Соке. — А теперь проверим... — Нансенсу взмахнула рукой, — насколько ты хрупкая. Первый нож полетел. Шипящий свист — и он вонзился в стену у плеча Соки. Почти попала. Сока резко дёрнулась, зажмурилась, но промолчала. Второй нож врезался в бедро, чуть выше колена. Глухой стук и всплеск боли — судорога прошлась по телу, голова мотнулась вперёд. Из груди вырвался хрип. — Попала! — Нансенсу засмеялась, прищурившись, как будто это была просто игра в мишени на ярмарке. — Пять баллов. Она снова метнула — третий нож зацепил бок, прорезав кожу вскользь. Четвёртый — ударился в цепь и отскочил, брякнув об пол. Пятый… вонзился в плечо. Глубоко. Сока издала странный, приглушённый всхлип, почти беззвучный, будто звук застрял где-то внутри. Кровь стекала по руке, пропитывая манжету кандала. — Ты всё молчишь… — прошептала Нансенсу, приближаясь. — А ведь можешь говорить, я знаю. Почему же не кричишь? Она медленно склонилась к ней, коснувшись пальцами окровавленного лезвия, торчащего из плеча. — Это не больно?.. Или ты просто боишься признать, что тебе страшно? Сока попыталась поднять голову. Медленно, слабо. В её взгляде — ни мольбы, ни гнева. Только усталость. И бесконечная, упрямая тишина. Нансенсу нахмурилась. — Ты не игрушка, — прошипела она, — ты должна реагировать. Схватив ещё один нож, она поднесла его к горлу Соки, едва касаясь кожи, будто прицеливаясь. — Может, тут ты заговоришь?.. Или засвищешь?.. Тишина в комнате стала почти вязкой. Только дыхание. Капли крови. И тупой, неровный стук сердца, эхом отдающийся в груди обеих. Нансенсу улыбнулась широко, с перекошенным удовольствием, и шепнула: — Не волнуйся… у нас ещё целая ночь. Сока висела на стене, как безмолвная марионетка, чьи руки были бессильно разведены в стороны и закреплены тяжёлыми ремнями. Её тело дрожало в слабом, бессознательном протесте, а дыхание сбивалось от боли и страха. Губы были приоткрыты, но ни звука — только сдавленные всхлипы и влажный хрип в груди. Она уже не пыталась кричать. Нансенсу стояла чуть поодаль, с видом ребёнка, изучающего новую игрушку. В руках у неё были два ножа — один потоньше, второй изогнутый, почти как коготь. Она крутила их в пальцах, наблюдая за тем, как свет от лампочки бликует на лезвиях. На губах застыла улыбка — не злая, не доброжелательная, а… пустая. Как будто она просто занималась чем-то, что считала игрой. — Тебе скучно, да? — тихо прошептала она, будто разговаривая с куклой. — Мне тоже... Она подошла ближе, её шаги были мягкими, почти ленивыми. Встав напротив Соки, она замерла, смотря ей прямо в глаза. В глазах Соки плескался страх, влажный, вязкий, как ртуть. В этом взгляде было всё: и отчаяние, и боль, и молчаливая мольба. — Шшш… — прошептала Нансенсу, приложив палец к губам Соки. — Сейчас будет красиво. Она аккуратно провела ножом по её руке — не глубоко, но достаточно, чтобы оставить тонкую линию. Капля крови появилась почти сразу, медленно скатилась вниз, оставляя алую дорожку. Нансенсу посмотрела на неё с восхищением. Потом ещё одна линия — пересекающая первую. А затем ещё, и ещё, пока из этих тонких, изогнутых порезов не начала складываться некая странная фигура, понятная лишь ей одной. — Смотри, как ты прекрасна, когда красная, — прошептала она и хихикнула. Сока пыталась дёрнуться, но тело не слушалось. Глаза были полны слёз, губы дрожали, но голос так и не прорвался наружу. Может, она хотела что-то сказать, умолять, закричать — но всё, что она могла, это терпеть. Нансенсу продолжала «рисовать» — то плавно, то порывисто. Она делала завитки, спирали, стрелки — будто тело Соки было холстом, а её нож — кистью. Она даже отступала назад, чтобы взглянуть на «композицию» целиком, и довольно кивала, словно художник, довольный своей работой. И в какой-то момент она вдруг остановилась. — Знаешь, — сказала она почти серьёзно, — если бы ты говорила, это было бы… скучно. А так — всё звучит красиво. Только дыхание. Только боль. Только мы. Сока закрыла глаза. У неё не было слов, не было защиты. Лишь тишина в голове и холодное осознание: боль — её новый язык. Нансенсу отошла ,крутя между пальцами ножи , с них капала капли крови ,она усмехаясь и положив ножи она достала плоскогубцы, и повертев в руке она передумала и положив их к ножам взяла молоток. Нансенсу подошла к Соке и замахнулась со всей силы ударила ей по челюсти ,Удар был резким. Тупая тяжесть молотка вонзилась в скулу с глухим, влажным звуком, будто треснула плоть, смяв кость. Челюсть дёрнулась вбок, по губам стекла тёмная слюна, в ней уже плескалась кровь. В ушах зазвенело, словно внутри разошёлся металлический гул. Она не закричала — только хрип вырвался, почти беззвучный. Сока задрожала , Нансенсу улыбнулась сильнее и безумнее ,она снова и снова со всей силы ударяла молотком по лицу и челюсти Соки совсем не желея сил. Нансенсу сломала челюсть и зубы и нос Соке, та плакала от боли кровь растекалась по всему лицу, Нансенсу взяла пласкагубцы и насильно открыв рот Соке схватила инструментом язык и начяла тянуть на себя намереваясь оторвать его , Нансенсу сильно напряглась что бы вырвать язык Соке но всьоже она смогла , послышался хлюпоющий треск с глухим хрустом , Нансенсу вытащила язык иза чего издался звук похожий на влажное чпок . Сока дёрнулась, но руки были привязаны, голос — задавлен рвущимся хрипом. И тут она почувствовала… Что-то тёплое. Густое. Кровь. Она стремительно наполнила рот, как вода в тонущей лодке. Горячая и солоноватая, она затекала за щёки, пробиралась к горлу, обволакивала зубы. Сока судорожно вдохнула — и тут же закашлялась, захлёбываясь. Хриплый, разрывающий грудь кашель вывел на свободу багровые капли. Они вырвались сквозь сжатые губы, разбрызгались на подбородок, упали на пол в тягучих, тёплых пятнах. Один из плевков крови был таким густым, что казался сгустком боли, не просто жидкостью. Грудь сотрясалась от спазмов, из горла рвались слабые, булькающие хрипы. Сока пыталась дышать, но с каждым вдохом в трахею попадала новая порция крови. Глаза затуманились, слёзы текли по лицу, не от жалости — от рефлекса, от ужаса, от боли. Нансенсу отступила на шаг, её глаза заблестели холодным безумием. Там, где раньше был язык, осталась жуткая пустота, и она смотрела на это с мрачным наслаждением. Вдруг из глубины её груди вырвался тихий, хриплый смех — сначала едва слышный, затем всё громче и громче, наполняя комнату зловещим эхом. Она широко улыбнулась, обнажая зубы. Нансенсу радостно отошла, внимательно рассматривая результат своей работы. Затем направилась к столу, перебирая по полкам в поисках нужного ей предмета. Однако через минуту она вспомнила, что необходимое оставила в другом месте, и, бросив последний взгляд в подвал, вышла. Тем временем Чашечка, всё это время сидевшая в углу в оцепенении от ужаса, медленно поднялась. Цепь с тихим цокотом натянулась, когда она сделала шаг. Подойдя к Соке, она тихо произнесла, стараясь не подавать голос: — Сока… ты ещё жива? Сока болезненно шевельнула ногой, а глаза её приоткрылись, наполненные слабой, но ещё живой искрой сознания. Но тут же пришла Нансенсу с бензопилой. Она увидела Чашечку возле Соки и добрым голосом проговорила: — Чашечка! Ты решила мне помочь? Тебе нравится? Ох, это так хорошо! Нансенсу подбежала к Чашечке, вложила ей в руки бензопилу и встала позади, будто помогая держать. Она включила бензопилу, и, обхватив руками руки Чашечки, начала медленно вести её к голове Соки. Чашечка попыталась вырваться, закричала, умоляя не заставлять её это делать. Но Нансенсу схватила её лицо окровавленными пальцами, размазав кровь Соки по её щекам, и прошептала: — Чашечка... советую тебе быть хорошей девочкой. А иначе тебе будет очень, очень плохо. После этого Нансенсу вернула руки к рукам Чашечки . Чашечка закрыла глаза, когда бензопила стукнулась об голову, послышался трест костей и кровь клынула в разные стороны поподая на Чашечку и немного на Нансенсу. Чашечка заплакала она чувствовала как кровь попадет на нее как намокает одежда на ней от крови , когда голова была распилина и уже доходила до живота , Нансенсу остановилась и выключила бензопилу быстро забирая ее у чашечки. Нансенсу:моя же ты умничка ! Радостно сказала Нансенсу и ушла наверх. Чашечка осталась стоять с трясущимися руками, глядя на распиленный труп Соки. Её начало трясти. Стало тошно, мерзко, ужасно. Она отступила на шаг, затем другой — и зарыдала, закрыв рот ладонями. Это было слишком. Слишком больно. Слишком страшно. Она не могла этого вынести. Прошло всего несколько минут, прежде чем Нансенсу снова вернулась. Она посмотрела на Чашечку и мягко сказала: — Тебе надо переодеться. Пошли, я дам тебе одежду. Потом ты сможешь помыться. Чашечка не ответила. У неё не было сил ни на отказ, ни на сопротивление. Когда Нансенсу расстегнула цепи, та едва не упала, но быстро собралась. Они вместе поднялись наверх. Нансенсу провела её в ванную. Там уже лежало свежее полотенце, простое платье и носки. Пока Чашечка мылась, Нансенсу сидела за дверью, напевая что-то себе под нос. Её голос был спокойным, даже ласковым — и от этого становилось только страшнее. Когда Чашечка вышла, переодетая и ещё с каплями воды на волосах, Нансенсу обняла её за плечи и увела в одну из комнат, где стояла широкая, аккуратно застеленная кровать. — Знаешь, ты сегодня хорошо себя вела, — прошептала Нансенсу, прижимая Чашечку к себе. — Поэтому тебе можно немного отдохнуть. Полежи со мной. Просто побудь рядом. Они легли в кровать. Нансенсу укрыла их одеялом, притянула Чашечку ближе, как куклу, и закрыла глаза, довольно выдохнув. А Чашечка лежала тихо, неподвижно. Она чувствовала тепло тела Нансенсу, её дыхание. Но не могла расслабиться — в голове всё ещё мелькали образы распила, кровь, визг металла, глаза Соки… И всё, что ей оставалось, — это сдерживать рвущийся наружу крик.