Глава 5. Кровь и белочка

14:08 Сознание Кольки Казанцева, запертого спасателями в Газели, тонуло и всплывало, как мутная льдина в бурной реке. Оно не цеплялось за мысли — только за ощущения. Холодный пластик сиденья под щекой. Резкий лекарственный запах нашатыря, впившийся в носовые пазухи, вышибая искры из глаз. Тупая гудящая боль в висках — отзвук адского гула из морозилки, что теперь жил в теле школьника, встроенный в ритм его сердца. И звон. Тот самый, про́клятый, школьный. Дзынь! Не настоящий. Внутренний. Звонок на урок, который никогда не кончается. Урок под названием «Выживание», для которого парень не сделал домашку. Дзынь! Колька дёрнулся, ударившись затылком о стойку сиденья. Глаза закатились, пытаясь поймать взгляд фельдшера за дверью, но тот повернулся, что-то записывая в блокнот. Вокруг царила суета, крики, скрип сапог, но для старшеклассника звуки тонули в оглушительной тишине личного кошмара, нарушаемой только метрономом этого дзынь. Захотелось сбежать. Не от опасности — от этого звука. Он инстинктивно рванул руку к двери, но та была заблокирована снаружи. Паника, острая и слепая, ударила в живот. Колька заёрзал. Взгляд упал на небольшую, почти незаметную щель у потолка Газели — люк аварийной эвакуации. Защёлка была старая и ржавая. Дзынь! Звонок звал. Требовал. Он не выдержит ещё одного. Дрожащими непослушными пальцами он поддел защёлку ногтем. Потом отвёрткой, валявшейся на полу. Металл, заскрипев, поддался. Люк откинулся, впустив внутрь вихрь ледяного воздуха и снежной крупы. Колька, не раздумывая, словно загнанный зверь, вывалился на крышу машины и тут же скатился по скользкому боку в сугроб. Холод обжёг лицо, но это был хороший холод, реальный. Он заглушил внутренний гул. Парень лежал, тяжело дыша, а снег залеплял глаза. Над ним на фоне свинцового неба маячил тёмный конёк крыши магазина. В нём чёрный прямоугольник — открытый чердачный люк. Приют. Укрытие. Место, где можно спрятаться от всех — и особенно от самого себя. В суете побега школьника не заметили. Все были заняты: гвардейцы удерживали толпу, спасатели сворачивали инструмент, а тракторист спорил с лейтенантом. Колька был призраком, пятном на белом поле. Поднявшись на ватных ногах, он, прижимаясь к стене, пополз к углу здания. Там, у стены, были навалены старые ящики и стояла проржавевшая бочка. За ней — лестница на чердак. Старшеклассник карабкался, цепляясь обмороженными пальцами за скользкие доски, движимый одним желанием — заткнуть уши, спрятавшись в темноте. Чердак встретил запахом прошедших лет. Пыль, прелое сено, мышиный помёт и сладковатый душок смерти — где-то недавно сдохла крыса. Свет проникал сквозь щели в шифере, рисуя в густой мгле бледные пыльные дорожки. Воздух был неподвижным и мёртвым. От этого тишина внутри черепа стала ещё громче. Дзынь! Да нет же! Колька зажмурился, тряся головой, словно стряхивая назойливого комара. Нога наступила на что-то мягкое — старую рваную ватную куртку. И тут он увидел их. Две канистры в углу, возле самого люка, что вёл в подсобку магазина. Одна синяя, с нарисованной молнией и надписью «ОМЫВАЙКА». Другая белая, без опознавательных знаков. От последней пахло резко — технический спирт, который Галина Павловна использовала для мойки поверхностей и розжига самовара. Бредовая детская мысль пронзила мозг, как тот самый шипящий звук из морозилки: «Огонь. Огонь сожжёт звон. Огонь всё очистит». Он не думал о последствиях. Разум, отравленный страхом и нехваткой кислорода, видел простейшую причинно-следственную связь: огонь = тепло = тишина. Колька схватил канистры. Заполненные наполовину, но тяжёлые. Пошатываясь, потащил их к люку. Пластик громко заскрёбся по полу, но звук терялся в грохоте снаружи. Дёрнул за ручку люка. Та поддалась с противным скрипом. Парня окатило волной тепла, идущей снизу. И запахом. Тёмным, сладковатым, жирным. Запахом чего-то, что медленно разлагалось. Куда льёт, он не смотрел. Просто опрокинул канистры в чёрный провал. Метанол и спирт, слившись в единый поток, подчиняясь уклону пола и законам физики, понеслись к едва заметной щели у порога вскрытой морозилки, откуда всё ещё сочился лёгкий зловещий пар. Задача выполнена — звонок в голове ненадолго стих, заглушённый адреналином. Взгляд упал на разорванную упаковку спичек, лежавшую на картонных коробках. Бездумно, словно сомнамбула, он поднял одну. Руки дрожали. Первая спичка сломалась. Вторая чиркнула о боковину, вспыхнув жёлтым притягательным огоньком. Он не целился. Просто разжал пальцы. Горящая палочка ослепительным светлячком упала в тёмную лужу. На секунду воцарилась тишина. Потом появился тихий шелестящий звук — ш-ш-ш. Голубоватое пламя, призрачное и почти невесомое, побежало по жидкости, точно угадывая дорогу, которую проложил для него разум безумца. 14:25 Воздух в подвале становился тяжёлым, словно кисель. Каждый вдох через тканевый респиратор давался с усилием. Не только из-за нехватки кислорода, но и плотной смеси: едкой сладости фреона, паров солярки от «Вепря» и стойкого аммиачного душка, поднимающегося из-под бетонного пола. Но самым страшным был не запах, а приглушённые звуки. Словно в склепе. Казанцев отдыхал, прислонившись спиной к шершавой стене и положив заглушённую бензопилу на пол. Луч фонаря дрожал, выхватывая из мрака старую чугунную трубу, уходящую в потолок. Фановый стояк. Древний, как само Чурилово. — Держи, брат, свети сюда, — сипло бросил он Диме. Тот стоял, опершись лбом о холодный металл стеллажа. Дыхание напарника через респиратор было хриплым и прерывистым, а лоб покрывал липкий холодный пот. На висках пульсировали и неестественно вздулись тонкие синие вены. — Шура… Выход… Ставни заклинило намертво. Я попробовал ломом. Только искры сыпятся. А сверху… — Дима махнул рукой в сторону потолка, — ор стоит. Как на митинге. Нас не слышат. Шура молча кивнул. Он уже понял это, когда сквозь рёв пилы услышал мат напарника, пытающегося открыть дверцы. Они были в ловушке. Телефоны у обоих сдохли, а Пучкову, видимо, сейчас не до них. Единственный выход — искать другой. Или проделать. Луч фонаря Димы дрогнул, скользнув по толстому слою ржавчины на трубе. — Чувствуешь? Пахнет здесь… уже не просто тухлятиной, — прохрипел он. — Пахнет… живым. Как будто что-то сдохло, а после воскресло. Казанцев не ответил, ибо видел. На потрескавшемся бетоне вокруг основания трубы — влажные пятна, от которых тянулись тонкие жилистые нити белой плесени. На самой трубе, в свете фонаря, пульсировали и лопались крошечные пузырьки, выпуская струйки газа с едва слышным щелчком. — Фундамент просел. Здесь же болота вокруг. Тепло поднимается снизу, газ ищет выход, — мрачно констатировал он. Ремонтник ткнул пальцем в место соединения стояка с кладкой. Кирпич был мокрым и покрыт желтоватым налётом. — Питинговая коррозия. Металл жрёт, словно халву. Значит, газ кислый. Сероводород. Шура знал: сероводород тяжелее воздуха. Тот будет копиться здесь, внизу, как невидимое ядовитое озеро, пока не заполнит подвал до потолка. Их единственный шанс — пробить путь для этой отравы наружу, пока та не отравила их самих. Но пугать напарника не хотел. — Лады, — Шура оттолкнулся от стены. — Раз уж нас здесь похоронили, займёмся делом. Тащи распорки. Дима медленно поднял голову. Чувствовал он себя более чем неважно. «Неужели простыл?» — мелькнула усталая мысль. — Старик Виктор болтал, что тут когда-то ход был. В старое бомбоубежище, под клуб. Говорил, его брёвнами заложили, но не замуровали. — Сказки, — отмахнулся Дима, кашляя. — Дедушка бредил. Дима медленно перевёл взгляд на груду хлама в дальнем углу подвала — ящики, обрывки рубероида, старые мешки. — Предлагаешь… вскрыть? Выпустить туда всё это дерьмо? — А у нас есть выбор? — голос Шуры прозвучал наигранно бойко. — Или мы сидим здесь и ждём, пока нас консервируют, как тех кабанов наверху, или пытаемся соорудить вытяжку. В убежище сто пудов есть вентиляция на поверхность. Если пробиться — газы уйдут. Да и мы выберемся. Пока Дима возился с гнилыми досками для распорок, Шура приложил ладонь к фановой трубе. Металл был… тёплым. Не от системы отопления, которой здесь не было. Как будто всё здание стояло на медленно тлеющем костре. А они с напарником сидели прямо на его крышке. 14:30 В торговом зале царил хаос другого порядка. Инспектор Рыжов, стиснув от боли зубы (каждое движение отдавалось в ушибленных рёбрах), пытался отправить акт, тыкая замёрзшим пальцем в планшет. Сети не было. Сергей, сняв респиратор, стоял в проломе морозилки, куда вернули на время злосчастные туши, и вслушивался. Не в крики снаружи — в тишину внутри. Той самой гробовой тишины, что наступила после того, как из плена вытащили троицу пострадавших. Слух, настроенный за годы работы с больными животными, уловил нечто иное. Лёгкое, едва слышное шипение. И запах. Не просто дикого мяса. Сладковатый, пряный, похожий на переспелые фрукты, приправленные металлом. Он нахмурился, делая пометку в блокноте. «Ускоренный гликолиз? Анаэробное брожение?» — мысль прервалась. В подсобке, куда вёл чердачный люк, по полу, точно змея, ползла голубая струйка пламени. Она лизала старую масляную краску пола, пожирая обрывки упаковки, и всё увереннее тянулась к щели под дверью морозильной камеры. Раздался тихий, свистящий звук — ш-ш-ш-ш-ПФ-Ф-Ф! — и огонь, будто получив подпитку, рванул внутрь, в щель, распространяя вокруг едкий дымок. Никто этого не увидел. Никто не услышал. Шум народного возмущения местных жителей у главного входа глушил всё. 14:31 Шура, уперев ногу в стену, изо всех сил тянул на себя старую проржавевшую задвижку на вентиляционной трубе. Металл скрипел, ржавчина сыпалась на рукав. — Сейчас, сука… почти… Задвижка с диким скрежетом поддалась. Из открывшегося отверстия хлынул поток тёплого, но спёртого воздуха. Завоняло, как в гробу, который открыли через год после похорон. — Вот бля… — выдохнул Дима, отшатываясь и зажимая грязными пальцами респиратор. — Теперь точно сдохнем. — Заткнись! — отрезал Шура. — Тяга пошла. Смотри. Он направил луч фонаря вглубь трубы. Пыль и мусор начинали шевелиться, подтягиваясь к отверстию. Ремонтник был прав. Труба вела куда-то дальше. Но станет ли это спасением? В этот момент сверху, из-под потолка, донёсся приглушённый, но отчётливый хлопок. Не громкий, но плотный, словно удар по пустой бочке. Одновременно по трубе, как по гигантскому духовому инструменту, пронёсся низкий утробный гул. — Что это? — глаза Димы округлились. — Взрыв? — Не-а… — Шура прислушался. — Не взрыв. Это… давление. Сброс… Прежде чем он успел сказать больше, из вентиляционной решётки в стене, ведущей в торговый зал, повалил дым. Жидкий, серый, неся запах спирта, горелых пластика и жира. — Огонь! — единственное, что успел выкрикнуть Шура. Сверху сквозь бетонное перекрытие донеслись приглушённые крики, топот, а потом — оглушительный, многотонный вой сирены пожарной сигнализации. Звук был далёким, словно из другого мира. Заклинивший выход становился уже не ловушкой — саваном. Единственной надеждой становился тот самый заложенный брёвнами ход в забытое всеми бомбоубежище. И вскрыть его нужно было до того, как ядовитое озеро поднимется до подбородков. Они оттащили прогнившие стеллажи. За ними оказалась груда битого кирпича и щебня, перемешанная с обрывками рубероида. Никакого очевидного проёма. — Держи свет! — Шура начал разгребать завал ломом. Кирпичи с грохотом падали на пол. С каждым движением в горле першило сильнее, а в висках нарастал стук. Прошло пять минут. Семь. Перед ними была лишь голая, местами осыпавшаяся кирпичная кладка. Шура в ярости швырнул лом. Звон металла о бетон оглушительно прокатился по подвалу. — Да нет его здесь! Старый хрен бредил! — Погоди… — Дима присел на корточки, проводя рукой по стене у самого пола. — Смотри, щель. И сквознячок. Слабый, но есть. Под слоем пыли и паутины у самого основания стены зияла неправильной формы щель, заложенная изнутри не кирпичом, а парой толстенных, почерневших от времени брёвен. Тех самых, о которых говорил Виктор. — Держи, — Дима, с трудом поднявшись, протянул напарнику бензопилу. — Давай, пока не передумали. Шура рванул стартер. «Дружба» чихнула, захлебнулась и взревела. Первый же зуб цепи, впившись в столетнюю древесину, высек сноп искр и с треском затупился о скрытый в теле бревна ржавый костыль. Пилу заклинило, её почти вырвало из рук Шуры. Казанцев выругался, с силой выдернув цепь. — Давай по очереди, — прохрипел Дима, принимая инструмент. — Я… тоже могу. Они работали, сменяясь, по три-четыре минуты каждый. Это был ад. Глаза слезились от едкого дыма выхлопа и ядовитого воздуха, мышцы горели. Цепь тупилась, её приходилось подтачивать напильником, теряя драгоценные секунды. Искры летели в лицо, прожигая одежду. Они задыхались, Дмитрия вырвало, но монтажники продолжали, движимые слепым инстинктом выживания. С треском, похожим на выстрел, отлетело первое бревно. За ним рассыпалось второе, подгнившее. Но за ними оказалась не пустота, а ещё один слой — грубая, на скорую руку сложенная кирпичная кладка на глиняном растворе. — Да ёбаный в рот! — взвыл Дима, бросая пилу и хватая лом. Один долбил ломом, второй разбивал молотком. Пальцы стирались в кровь. Воздух снаружи, просачивающийся из щелей, был ледяным, пах мышами и плесенью, но он был чист. Он был жизнью. Пролом был готов. Это была не дверь, а узкая рваная дыра на уровне пояса, вся в острых зубьях кирпича и щепках. — Идём! Быстро! — Шура заглушил пилу, ставшую за это время уже раскалённой. Он первым, упав на живот, змейкой втянулся в проём. Грубый камень и щепки впивались в тело, разрывая рабочую куртку. На мгновение Шура застрял. Паника сжала горло: не пролезет! Но отчаянный толчок ногами — и тело ухнуло вниз, с глухим стуком приземлившись на сырую землю. Дима, кашляя и ругаясь, последовал следом, оставив на острых краях проёма клочья и своей куртки. Напарники лежали в кромешной тьме, тяжело дыша. Фонарь Шуры, чудом не разбившийся, выхватил из мрака низкий тесный туннель. Воздух здесь был другим — не ядовитым, но мёртвым. Застойным, спёртым, с явной нехваткой кислорода, как в запечатанном погребе. Пахло сыростью, вековой пылью и тем кислым запахом брожения, что шёл от кабанов, только здесь он был приглушённым, вросшим в стены. — А вот и… бомбоубежище, — с трудом выдохнул Дима, поднимаясь. — Настоящая гробница. Они не знали, куда ведёт туннель. Не знали, есть ли из него выход. Но оба сделали первый отчаянный шаг из огненного ада в ледяную могилу, и это было лучше, чем ничего. Напряжение не спало — оно сменило природу. 14:45 Звук пожарной сигнализации был громким и неожиданным. Пронзительный многоголосый вой, казалось, разорвал пространство над площадью. Он не предупреждал, а словно констатировал: всё, точка невозврата пройдена. На долю секунды всё замерло. Толпа у жёлтой ленты, тракторист за рулём ЮМЗа, Стелла Семёновна с ключами… Люди словно обратились в соляные столбы, как жена Лота, осмелившаяся оглянуться на горящий Содом. Даже ветер, казалось, стих, придавленный этим звуком. Первым очнулся Проскурин. Мозг, выдрессированный уставом, выдал единственно верную команду: — Пожар! Всем отойти от здания! Назад! — голос, усиленный мегафоном, был едва слышен сквозь вой сирены, но резкий отрывистый жест — «назад!» — был понятен без слов. Но инерция страха сильнее дисциплины. Вместо организованного отхода началась давка. Кто-то рванул вперёд, к магазину, в панике путая направление, кто-то — назад, к школе, подальше от огня. Старуха с «авоськой» упала, картофелины покатились по снегу, словно глаза неведомого существа. Из трещин в кирпичной стене лавки повалил густой белёсый пар. Он был тяжёлым, маслянистым и нёс с собой тот самый сладковато-медный запах, что витал над площадью, но теперь усиленный во сто крат — запах мяса, которое не просто горело, а тлело, томясь в собственном соку. — Жир! Горит жир! — закричал кто-то из спасателей, и в его голосе был не только испуг, но и профессиональное отвращение. Пучков, мгновенно оценив ситуацию, выскочил из магазина, вытащив за собой опешившего Рыжова. Из-за угла лавки, откуда тянулся шлейф белого пара, показались две фигуры. Шура и Дима. Они были черны от сажи, дыма и мазута. Дима кашлял, изгибаясь пополам, его вырвало прозрачной желчью. Шура тащил напарника под руку, но и его лицо было серым. — Внизу… — хрипел Шура, пытаясь отдышаться, — в подвале… газ… метан или сероводород… наверное… Пучков бросился к ремонтникам и помог усадить Диму на подножку трактора. — Сглупили… резали… искра… — продолжал бормотать Шура, тыча пальцем в сторону подвала. — Дыхание береги, — прикрикнул на него Пучков, протягивая ему упаковку влажных салфеток. Взгляд ветврача скользнул по одежде парней. На брюках Шуры и на рукавах Димы были странные масляные пятна. Не просто сажа. Что-то липкое с радужным отливом, как бензин в луже. И пахло от них не только дымом — сладковато-едкой химией. «Конденсат фреона смешался с сажей и пылью, — моментально проанализировал Пучков. — Образовалась эмульсия. Наверняка ядовитая». Тем временем огонь делал свою работу. Окна в каморке Галины почернели изнутри. Пламя ещё не показывалось, но чёрные жирные языки уже лизали стёкла изнутри, оставляя на них паутину трещин. Из-под фундамента, из узкой вентиляционной решётки, валил не пар, а густой чёрный дым. Он был тяжёлым и полз по земле, как стена тумана в фильмах ужасов, окутывая сапоги гвардейцев и колёса «Беларуса». — Возможно, дым ядовитый! Всем надеть маски! — скомандовал Проскурин, но приказ утонул в нарастающем хаосе. Да и маски были далеко не у всех. Сирена всё выла, выла и выла, словно оплакивая саму себя. 15:00 Паника — это жидкость. Она течёт, заполняет пустоты, ищет выход. И, когда выход найден, устремляется туда с силой прорвавшейся плотины. Таким выходом стало здание школы. Большое, каменное, безопасное на вид двухэтажное здание в сотне метров. Толпа, словно единый организм, рванула к нему. Стелла Семёновна, сначала пытавшаяся остановить хаотичный поток, была подхвачена им и понесена к парадному входу, беспомощно размахивая связкой ключей. — Не туда! — пытался крикнуть Пучков, понимая, что дым как раз тянет в сторону школы по низменности. — Ветер на школу! Но его не слышали. Проскурин оказался перед выбором: пытаться остановить толпу — значит спровоцировать давку и жертвы. Или возглавить этот стихийный исход, попытаться его хоть как-то организовать. Он выбрал второе. — «Ястреб», я «Гранит»! Пожар в здании магазина! Толпа эвакуируется в школу! Запрашиваю дополнительное подкрепление и МЧС! — он кричал в рацию, но в ответ слышал только треск и помехи. Связь окончательно умерла. Прокля́тая геомагнитная обстановка, наложение полей, железо тракторов — он не знал причин, но результат был налицо. Они остались одни. Лейтенант отдал приказ своим бойцам: отступать к школе, взять под контроль входы, не допустить паники внутри. Пластиковая лента карантина окончательно порвалась. Жёлтые клочья трепетали на ветру жалкими трофеями побеждённой цивилизации. Площадь перед магазином опустела за считанные минуты. Остались только Пучков с двумя полуживыми монтажниками, пара спасателей и инспектор Рыжов, который, стиснув зубы, продолжал снимать на планшет происходящее, якобы как доказательство для будущего расследования. Кольку заметили случайно. Он сидел на крыше низкого сарайчика рядом с магазином, поджав колени, и смотрел на горящее здание пустым отрешённым взглядом. Казалось, он не видел огня, не слышал сирены, а смотрел на что-то своё. Щёки подростка были исцарапаны, на руке краснела ссадина. Но он был жив. — Спускайся! — крикнул ему Пучков. Колька медленно повернул голову. Губы шевельнулись. — Звонок… кончился, — произнёс он так тихо, что слова едва долетели. И улыбнулся. Пустой блаженной улыбкой. На площади взревел двигатель ЮМЗа. Колчин не побежал вместе с толпой. Он развернул машину и медленно, методично начал загребать ковшом снег, забрасывая его на стены лавки и в чёрные проёмы окон. — Тушить надо, бля! — прокричал он. — А не зенки таращить! Древний деревенский инстинкт. Огонь — залить, засыпать, задушить. Чем угодно! — Стой, Илья! — закричал Пучков, подбегая к трактору. — Нельзя! Там химия! Может рвануть! — А хуже уже не будет! — рявкнул тракторист и продолжил работу. К авторитету подключилось ещё несколько местных мужиков, прибежавших на сигнал пожарной тревоги. Они притащили лопаты и вёдра. Снег полетел в огонь. Сначала понемногу, потом — всё активнее. Белая чистая масса падала на чёрное, дымящее со всех щелей, здание. О чудо, кажется, помогало! Дым становился менее густым. — Видишь, Серый? А ты со своей наукой! — тракторист торжествующе поглядел на Пучкова. Но ветврач видел другое. Он видел, как снег, попадая на раскалённые поверхности, не тушил огонь, а превращался в пар. А пар, смешиваясь с дымом и химическими испарениями, создавал идеальную среду для распространения токсичной взвеси. Они не тушили пожар, а создавали паровую баню для здания, запечатывая ядовитый котёл. 15:20 В подвале, куда уже никто не решался соваться, творилось нечто невообразимое. Вспышка пламени в вентиляции была лишь первым актом. Огонь, добравшись до пролитых горючих жидкостей и жировых отложений на стенах, перешёл в фазу тления. Без достаточного притока кислорода он не бушевал открытым пламенем, а медленно, методично пожирал всё что мог. Температура росла. Вода капала с потолка на раскалённые металлические поверхности компрессора, шипела и превращалась в пар, добавляя влаги в и без того насыщенную атмосферу. Тепло будило всё то, что спало. В том самом «бульоне», образовавшемся из тающих туш, жира, фреона и химикатов. Анаэробные бактерии, для которых отсутствие кислорода было родной стихией, начали бурно размножаться в тёплой питательной среде. Они пожирали органику, а продуктами жизнедеятельности были тепло и газ. В основном — метан и сероводород. Давление в замкнутом пространстве подвала начало расти. Пар и газы искали выход. Они просачивались сквозь трещины в фундаменте, поднимались по вентиляционным шахтам. Тот самый сладковатый запах, что витал над посёлком, теперь приобрёл явные нотки тухлых яиц — верный признак сероводорода. Наверху перед лавкой это почувствовали сразу. Спасатели, которые пытались подойти ближе, чтобы оценить обстановку, стали откашливаться, у них слезились глаза. — Сероводород! — самый опытный определил это сразу. — Без масок со специальными фильтрами тут делать нечего! А обычные не помогут! Но таких масок у них не было. Пришлось отступить. Тракторист и мужики продолжали закидывать здание снегом. Они уже не видели дыма. Только пар. Им казалось, что они побеждают. Пучков подошёл к Казанцеву, который немного пришёл в себя. — Шур. Ты это слышишь? Ремонтник нахмурился. Из-под земли, сквозь гул трактора и шипение пара, доносился низкий нарастающий гул. Как будто где-то глубоко включили мощный вентилятор. Или разбудили гигантского шершня. — Это чё? Снова «Вепрь»? — спросил Шура. — «Вепрь» мёртв, — мрачно ответил Пучков. — Это не мотор. Это газ. Давление растёт. Он ищет выход. Они оба посмотрели на здание. Стены, особенно в нижней части, были покрыты влажными пятнами. Из-под фундамента выползала белая пенистая масса — конденсат, смешанный с жиром и химикатами. Здание «потело». Оно словно ожило и заболело. Смертельной заразной болезнью. 16:10 Холод ощущался живой, ползучей субстанцией, впивающейся в кости тонкими ядовитыми кристалликами. Галина Павловна сидела в кабине остывающего УАЗа, застрявшего по самые оси в рыхлом обманчивом снегу кювета, и понимала, что проигрывает погоде войну на истощение. Сначала дрожь была крупной, судорожной, била по телу, заставляя стучать зубами. Теперь её сменила мелкая непрекращающаяся вибрация. Руки в тонких кожаных перчатках онемели уже до локтей, а деревянные пальцы гнулись с трудом, словно чужие. Она снова и снова пыталась позвонить. Дочери. В райцентр. В МЧС. На экране телефона, этого прокля́того окошка в другой, тёплый и работающий мир, надменно красовалась надпись: «Нет сети». Шкала уровня заряда батареи таяла на глазах, как те дурацкие снежинки за стеклом, залеплявшие мир белым саваном. Шесть процентов. Пять. «Мама, ты как? У нас репетиция экзамена, завал полный. Скинь, пожалуйста, денег на новые конспекты. И на пиццу, а то мы с девочками ночуем в аудитории». Сообщение пришло три часа назад. Галина прочитала его уже в сотый раз, и каждый раз слова «денег» и «пицца» впивались в сознание отточенными крючками. Она представила лицо дочери — умное, озабоченное, с лёгкой тенью раздражения, спутницей студентов, вечно прося́щих у родителей. Ей, Галине Павловне Кондратьевой, хозяйке единственного магазина в Чурилово, было не до пиццы. Её магазин, её жизнь, её смысл — всё было на грани уничтожения. А дочь думала о пицце. Чувство вины накатило новой, тошной волной. Оно, вопреки всему, было горячим. Это она, жалея браконьеров и думая о лёгкой прибыли, купила проклятых кабанов. Это она, опасаясь ревизии, заперла морозилку. Из-за неё, там, в белом аду, мучились люди. Из-за неё сейчас горит… горит ли? Что там теперь? Она с силой тёрла виски, пытаясь прогнать навязчивые образы: розовая пенящаяся кровь на снегу; заклинившая дверь; испуганное лицо Кольки. «Магазин — не сердце, а желудок посёлка: отравишь его, погибнут все». Её же слова. Пророческие, как оказалось. Четыре процента. Телефон издал печальный звук и погас. Последняя нить, связывающая её с миром людей, оборвалась. Теперь Галина осталась одна. Совсем одна. В заснеженной пустыне, в металлическом коробе, который медленно, но верно превращался в ледяной гроб.