Глава 6. Синие пальцы

17:03 Ветер снаружи подвывал низким обречённым баском, не предвещающим ничего хорошего. Галина закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться на дыхании. Вдох. Выдох. Пар изо рта стелился густым туманом. Бензин, чтобы завестись и прогреть мотор, она побоялась тратить — вдруг получится выехать? Но сейчас, спустя четыре часа и несколько безуспешных попыток запустить замёрзшее сердце старой колымаги, это решение казалось идиотским. Лучше бы согрелась напоследок. Внезапно сквозь завывание ветра пробился другой звук. Глухой, нарастающий. Рёв мотора. Легковушка? Нет. Что-то мощное и тяжёлое. Галина резко выпрямилась, ударившись головой о низкий потолок. Сердце в груди заколотилось, сбивая скучный, замерзающий ритм. Надежда, острая и болезненная, вонзилась адреналиновым шприцем. Женщина протёрла ладонью заиндевевшее стекло. В белой пелене метели вырисовывались тёмные очертания. Лесовоз. Старый, видавший виды КамАЗ с гигантским коником. Он ехал медленно, а фары выхватывали из мрака снежные вихри. Галина, не помня себя от радости, рванула ручку двери и вывалилась в сугроб. Ноги подкосились, она упала на колени, но тут же вскочила, отчаянно размахивая руками. — Стой! Помогите! Стойте! КамАЗ замер, пофыркивая дизельным выхлопом. Дверь кабины со скрипом открылась, из неё спрыгнул мужчина. Высокий, кряжистый, в засаленной телогрейке и шапке-ушанке, надвинутой на самые брови. Он подошёл ближе, и Галина узнала его. Мишка «Кривой». Не потому что имел проблемы со зрением, оба глаза видели хорошо, а из-за уголовной судимости за кражу лесного массива. Местный браконьер, вор и откровенная шпана. Но сейчас он показался архангелом, посланным с небес. — Барыня Галина? — голос Кривого был хриплым, пропитанным дымом и алкоголем. — Чего в такую погоду в ебенях торчишь? Магазин сгорел, что ли? — Застряла, — выдавила Галина, скрывая звонкую дробь замёрзших челюстей. — Помоги, Миша, вытащи. Я… отблагодарю. Мужчина медленно, оценивающе оглядел страдалицу с ног до головы. Взгляд скользнул по лицу, задержался на груди и на бёдрах. В глазах не было ни жалости, ни даже простого человеческого участия. Только расчёт. — Отблагодаришь, говоришь? — он усмехнулся, обнажив жёлтые кривые зубы. — Ну, это мы ещё посмотрим. Давай, залезай, согрейся сначала. Вид у тебя, как у покойника на похоронах. Михаил не стал помогать женщине, карабкающейся в кабину. Галина, цепляясь обледеневшими пальцами за скобы, с трудом втащила себя внутрь. В кабине пахло табаком, потом, перегаром и чем-то ещё. Сладковатым. Животным. Но было тепло. Блаженное, пронизывающее тепло от работающего мотора. Она прижалась к разгорячённой торпеде, закрыв глаза, готовая заплакать от облегчения. Мишка забрался на водительское сиденье, хлопнув дверью. КамАЗ резко дёрнулся с места. — Ты куда? — прошептала Галина. — А как же буханка? — У меня всё равно троса нет! А ты в Чурилово? — Кривой бросил на неё быстрый взгляд. — Там, говорят, веселуха. Дым столбом. Пожарные уже, поди, понаехали? — Не знаю… — честно ответила Галина. — Связи нет. — Ну, значит, и спешить некуда, — Мишка положил свою огромную грязную лапину ей на колено. — У меня протопленное зимовье в лесу, неподалёку отсюда. Погреемся, поговорим… о твоей благодарности. Ладонь была тяжёлой и горячей. Она словно прожигала толстую ткань зимних колготок. Галина замерла. Страх, который заглушался отчаянием и холодом, вернулся, но в новой, более мерзкой форме. Она была не просто в беде. Она оказалась в ловушке. — Убери руку, Михаил, — тихо, но твёрдо сказала Галина. — А чего её убирать? — он снова усмехнулся, сжимая пальцы. — Ты же не маленькая. Мужика давно нет, я знаю. Скучаешь, поди. А я… помогу. И ты мне поможешь. Деньгами там или чем ещё… Взаимовыгодно. Он потянулся к ней. Его дыхание, густое, как похлёбка со спиртовой отдушкой, обдало лицо женщины. Галина отшатнулась, ударившись спиной о дверь. — Отвали, пьянь! Я кому говорю? — А ты гонорок-то попридержи, барыня, — голос Кривого потерял последний намёк на добродушие. В нём зазвенела сталь. — Места здесь глухие. Кричи — не кричи. Лучше давай по-хорошему. Машина резко затормозила. Вторая рука мужчины впилась в плечо, прижимая к сиденью. Галина забилась, яростно отталкивая насильника. Но силы, и без того на исходе, были жалки против мохнатой медвежьей хватки. Она чувствовала, как сквозь одежду проникает жар его тела, слыша тяжёлое дыхание. Отчаяние перехватило горло. Пальцы, всё ещё плохо слушавшиеся, наткнулись в кармане куртки на что-то твёрдое и холодное. Отвёртка. Небольшая, крестовая, с синей ручкой. Она всегда носила её с собой для мелкого ремонта в магазине. Мысль пронеслась мгновенно, ясная и чудовищная. Она не собиралась убивать. Только припугнуть. Только бы остановить. Когда Мишка, рыча, попытался прижать её к себе, Галина с силой ткнула отвёртку ему в бок. Не в живот, нет. Она целилась выше, в ребро, надеясь на боль и на шок. Но замёрзшие пальцы подвели. Рука дрогнула. Стальной штырь вошёл в мягкие ткани чуть ниже подмышки, встретив неожиданно слабое сопротивление. Мишка даже не закричал. Он издал короткий удивлённый выдох, словно мужчину окатили ледяной водой. Хватка ослабла. Он отстранился, глядя на женщину широко раскрытыми глазами, в которых отражалось не столько страдание, сколько чистейшее изумление. Из-под телогрейки, в том месте, где торчала синяя рукоятка отвёртки, медленно расползалось тёмное, словно масляное, пятно. — Ах ты… ж… сука… — прохрипел он, рванув отвёртку от себя. Кровь брызнула на сиденье. Кривой замахнулся на Галину окровавленным инструментом, но движение получилось неуверенным и запоздалым. Рука насильника дрожала. Галина, обезумев от ужаса, инстинктивно отшатнулась, задев локтем пачку папирос, лежавшую на торпеде. Та упала, щедро рассыпав табачные крошки по полу. Мишка, рыча от боли и ярости, попытался схватить женщину снова. Его пальцы впились в воротник её куртки. Галина, не думая, схватила с торпеды зажигалку. Чиркнула и, не целясь, сунула огонь прямо в рожу насильника, цепляя пламенем пропитанную маслом телогрейку. Вспыхнуло разом. Неярко, но с противным жирным шипением. Огонь побежал по ткани, облизывая рукав, пожирая многолетнюю грязь и мазут. Мишка взревел. Уже по-настоящему. Он отпустил жертву, забился в панике, сдирая горящую одежду. Пламя перекинулось на сиденье, затем на торпеду, заполняя кабину едким чёрным дымом. — Горим! — завопил он, уже не вспоминая о похоти и ране. Он с силой распахнул дверь и вывалился наружу, в снег, катаясь по нему в попытке сбить пламя. Галина, кашляя, последовала за ним, скатившись с высокой подножки в сугроб. Она лежала, задыхаясь, глотая чистый холодный воздух, и смотрела, как Мишка, сбросивший телогрейку, с окровавленным боком и обожжёнными руками, матерясь, возвращается в кабину. Кривой уже не смотрел на неё. Он забрался в КамАЗ, который всё ещё тлел внутри, и рванул передачу. Грузовик, утробно рыча, дёрнулся с места и пополз, увозя уголовника прочь. Галина осталась лежать. Снежинки стремительно охлаждали пылающее лицо. Дрожь вернулась, теперь уже сотрясающая и неконтролируемая. Она снова осталась одна. К холоду и страху примешивался запах гари, впитавшийся в одежду, и липкое, тёплое пятно чужой крови на руке. Женщина подняла голову. Сквозь метель, в той стороне, куда уполз КамАЗ, ничего не было видно. С другой стороны чуть различимо сквозь пелену снега угадывался тёмный контур «мёртвой» буханки. Она доползла до неё на четвереньках. Внутри, под водительским сиденьем, лежала пластиковая фляга. С антифризом. Ядовитая, ярко-зелёная жидкость, которую ни в коем случае нельзя пить. Но сейчас мозг, отравленный холодом, страхом и адреналином, работал иначе. Там был спирт. Этиленгликоль. Он даст тепло. Хотя бы иллюзию. Этого было достаточно. Галина открутила крышку. В нос ударил резкий сладковатый запах. Руки тряслись. Она сделала маленький глоток. Жидкость обожгла горло, но внутри тут же разлилась обманчивая, разъедающая теплота. «Жива, — тупо подумала она. — Надо бы добраться до села». Она вылезла из УАЗа и огляделась. В такой метели можно было легко заблудиться даже в ста метрах. Но она же знала дорогу. Она живёт здесь более сорока лет! Рядом, параллельно заснеженному полотну асфальта, уходили в белизну столбы ЛЭП. Серые, аскетичные, они казались верстовыми столбами по пути в личный ад. Столбы выведут её к Чурилово. Подпоясавшись старой бананкой, подарком дочери, с флягой антифриза в кармане, Галина Павловна Кондратьева, хозяйка злополучного магазина, сделала первый шаг по глубокому снегу навстречу ветру и собственным грехам. 17:10 Чурилово напоминал раненого зверя, медленно истекающего ядовитой кровью. Столб дыма над лавкой стал ниже, приземистее, но зато гуще и чернее. Под ветром он стелился тяжёлой маслянистой пеленой по земле, смешиваясь со снежной пылью, образуя вонючий туман. Пурга, меняющая направление, гнала эту муть прямиком на серое двухэтажное здание школы, стоявшее в сотне метров вниз по склону. Илья Колчин, тракторист с лицом, обветренным до состояния средиземноморского загара, стоял у ковша своего ЮМЗа, с удовлетворением наблюдая за работой. Пятёрка мужиков, не сбежавших в панике, а оставшаяся тушить, казалось, побеждала огонь. Они закидывали снегом чёрные провалы окон, заваливали сугробами пролом в стене, откуда всего два часа назад вытаскивали людей. Снег, попадая на нагретые поверхности, шипел и превращался в пар. Открытого пламени уже не было. — Гляди, Серый? — крикнул Колчин Пучкову, который стоял поодаль, сжав в кулаке свой блокнот. — Тухнет, сука! По старинке, но тухнет! Пучков не отвечал. Он вслушивался. И слышал не только шипение пара, но и низкий нарастающий гул, доносившийся из-под земли. Здание не тушили. Его запаривали, как веники в бане. И в этой бане творилось что-то неладное. — Илья, ты создаёшь замкнутый объём с избыточным давлением, — попытался объяснить ветврач, подходя ближе. Его слова тонули в рёве трактора. — Газы ищут выход! Они пойдут по пути наименьшего сопротивления! По кабельным каналам и по водопроводу! — Хуй с ними, с газами! — отмахнулся тракторист. — Лишь бы не рвануло! Вернулись ремонтники, обошедшие всё здание лавки по кругу по просьбе Пучкова. — Колчин! Прекращай это безумие! — хриплый голос Шуры едва пробился сквозь шум. — Ты делаешь гигантскую бомбу! Там в подвале… газы. Сероводород, метан. Тепло растёт, они расширяются! — А вы откуда здесь взялись, призраки? — уставился на них Илья. — Из-под земли. Через бомбоубежище выбрались, — коротко объяснил Шура. — Слушай, мужик. Надо не засыпать, а наоборот — вскрывать. Устроить контролируемый сброс давления. Вытяжку. Иначе рванёт так, что и школы не останется. Дима, кашляя, сплюнул в снег. Плевок был неестественного жёлто-зелёного цвета. — Он прав, Илюха… Там… жижа потекла. От тех кабанов. Вонь такая, будто всё насквозь протухло. Пучков подошёл вплотную. Его взгляд упал на масляные пятна на одежде ремонтников. — Какая жижа? — Та, что из морозилки, — прохрипел Шура. — Туши от пожара растаяли. Всё это… этот бульон… стекает в подвал. Там греется и булькает. Ветврач почувствовал, как по спине пробежала толпа холодных мурашек. Он представил себе эту картину: тёплый, богатый органикой рассадник в герметично запечатанном подвале. Анаэробный инкубатор. И давление, растущее с каждой минутой. Со стороны здания школы донеслись возмущённые крики. 17:15 В это время в школе царил ад другого рода. Не огненный, а удушливый. Тот самый сладковато-медный запах, что витал над площадью, теперь медленно заполнял кирпичное здание. Он просачивался сквозь щели в полу, поднимаясь из подвала через вентиляционные решётки и вползая в спортзал, где находились перепуганные жители. Сначала было просто неприятно. Потом у людей начали слезиться глаза и першить в горле. Дети кашляли, некоторые от дискомфорта плакали. У семилетнего Витьки Головастикова, сына местной почтальонши, начались спазмы. Мальчик сидел на полу, прислонившись к стене с батареей. Его рвало. Не едой — прозрачной, тягучей желчью. — Мам, у меня голова болит, — простонал он. Лицо мальчика приобрело землистый оттенок. Это стало сигналом. Паника, до этого тлевшая, как огонь в лавке, вспыхнула вновь. Люди засуетились, побежали к выходу, но там их встретили гвардейцы Проскурина, не пускающие обратно на заражённую площадь. — Вы что, с ума сошли? Там дым! — кричал лейтенант, но голос терялся в общем гуле. Завхоз, Анна Викторовна, женщина с лицом бульдога и сердцем, скрытым под слоем практицизма, не растерялась. Она не была учёным, как Пучков, но обладала звериным чутьём на опасность. Плюс преподавала у старшеклассников ОБЖ. — Тогда все наверх! В актовый зал на втором этаже! — скомандовала она скрипучим, но властным голосом. — Газы тяжелее воздуха, они внизу! Шмыгар! — она обратилась к тощему десятикласснику. — Бери ребят, закройте все продухи в комнате тряпками! Марля в медпункте. Только смочите её! Стелла Семёновна организовала людей в цепь. Мокрые полотенца, простыни, даже занавески из актового зала — всё это раздавалось людям, чтобы те прикрывали лица. Это была иллюзия защиты, но иллюзия лучше, чем ничего. В это время Пучков, Рыжов и Казанцев, пробившись сквозь оцепление, влетели в здание. — Что здесь происходит? — спросил инспектор, морщась от едкого запаха. — А что должно происходить? — набросилась на него директор. — Вы привезли нам эту заразу! Люди травятся! Дети блюют! — Это не мы привезли, Стелла Семёновна, этот народ не умеет соблюдать санитарные нормы! — парировал Рыжов, инстинктивно переходя на канцелярский язык. Пучков проигнорировал перепалку. Он подошёл к Витьке, пощупав лоб. Холодный липкий пот. Зрачки расширены. Классические признаки отравления сероводородом в лёгкой форме. — Надо эвакуировать людей отсюда, — тихо сказал он Шуре, который с напарником стоял рядом. — Но куда? На улице метель плюс ядовитый дым… — Эвакуировать некуда, — покачал головой Шура. — Технические каналы с водопроводом несут эту гадость в избы. Надо решать проблему здесь. Колчин нас не послушает. Значит, будем действовать без него. 18:10 Команда собралась быстро. Шура, несмотря на усталость, был её мозгом и мотором. Дима, бледный и постоянно кашляющий, но на ногах. Двое гвардейцев из людей Проскурина — молодые ребята с испуганными, но решительными глазами. И сам лейтенант, понявший, что устав в критической ситуации — лишь красивая отмазка. — Старый силосный туннель, — объяснял Шура, чертя схему мелом на стене спортзала. — Батя рассказывал, что лет тридцать назад им ещё пользовались. Вход замуровали, но не капитально. Он с северной стороны школы, как раз на пути тяги. Если его вскрыть, создав сквозняк, то газы из подвала лавки пойдут туда, в низину, к реке. — Это сработает? — спросил Проскурин, скептически глядя на чертёж. — Теоретически, — пожал плечами Шура. — Практически — хуже не будет. Местные в школе уже на грани. Ещё немного и сами разнесут эту дверь. Они вышли на улицу и двинулись к северной стене школы. Место было завалено снегом и старым хламом. Но Шура помнил. Он когда-то, мальчишкой, лазил сюда. Гвардейцы и Дима принялись разгребать снег лопатами, найденными в котельной. Работали молча, сосредоточенно, спасая себя и тех, кто был за стенами. К ним присоединился неожиданный помощник. Колька. Он вышел из школы с лопатой в руках, пошатываясь. Лицо школьника было бледным, взгляд — отсутствующим, но движения — точными и выверенными. Он не смотрел ни на кого, просто начал сгребать снег. Методично, без суеты. Казалось, парень нашёл в этом механическом действии спасение от помех в собственной голове. — Звонок… кончился, — шептал он в такт движениям лопаты, и это было похоже на мантру. Вскоре инструмент одного из гвардейцев со скрежетом ударился обо что-то металлическое. Это была старая проржавевшая заслонка, когда-то регулировавшая подачу силоса. Её заклинило намертво. — Болгарку! — скомандовал Шура. Дима притащил инструмент. Искры посыпались во все стороны, окрашивая снег в оранжевый цвет. Металл был толстым, работа продвигалась медленно. А внутри школы тем временем ситуация ухудшалась. Слышались ругань взрослых и плач детей. Атмосфера сгущалась. 18:40 Заслонка с грохотом отвалилась внутрь, открыв чёрный зияющий провал. Из него пахнуло холодом, плесенью и тем самым знакомым кислым запахом брожения. — Отлично! — Шура посветил фонарём внутрь. Туннель уходил в темноту. — Теперь надо проверить тягу. Проскурин, дай дымовую шашку! Лейтенант принёс из служебной машины дымовую шашку. Шура чиркнул о боковину зажигалкой и швырнул её вглубь туннеля. Через секунду из провала повалил густой белый дым. И он не стоял столбом, а потянулся внутрь, словно невидимая сила втягивала его. — Работает! — крикнул Дима, в его голосе впервые за весь день прозвучала надежда. Они стояли и смотрели, как дым уходит в землю. А потом случилось нечто странное. Гул пожара в лавке, доносившийся до них приглушённым звуком, внезапно стих. Не прекратился, а именно стих, стал глубже, утробнее. Давление нашло новый выход. Собравшиеся у школы почувствовали это сразу. Едкий запах стал чуть менее насыщенным. Сквозь заложенные тряпками щели в окнах перестало поддувать ядовитым сквозняком. Паника пошла на спад. Колька прислонился к стене школы, закрыл глаза и медленно сполз по ней на снег. Лопата выпала из ослабевших пальцев. Он не плакал и не смеялся. Он просто сидел, глядя в одну точку. «Звонок кончился». 18:45 На просёлочной дороге, ведущей в Чурилово, «Лада Гранта» почтальона Станислава — или просто Сташка — боролась с сугробами. Сташку было под шестьдесят, он был толстым, лысым и обладал философским отношением к жизни, выработанным за тридцать лет развоза пенсий по самым глухим деревням. Фары машины выхватили из метели одинокую шатающуюся фигуру. Человек шёл по колее, почти падая, опираясь на деревянный шест. «Зэк из зоны сбежал?» — мелькнула у Сташка мысль. Подъехав ближе и приглядевшись, он узнал в обмороженной заиндевевшей женщине Галину Кондратьеву. Он остановился, открыл дверь. — Галка? Ты это? Господи, что с тобой? Галина посмотрела на него пустыми невидящими глазами. Лицо её было синим, а губы потрескались. На одежде застыли бурые пятна. — Стасик… — прошептала она хрипло. — Отвези… в лавку. — В лавку? Да ты с ума сошла! Там, говорят, чуть ли не война! Пожар! А тебе в медпункт надо! — Нет, — она покачала головой со странным, отрешённым упрямством. — Мне… в лавку. Это мой… грех. Мне его и… закрывать. Она попыталась влезть в машину, но ноги не слушались. Сташок, кряхтя, вылез и помог ей усесться на пассажирское сиденье. От женщины пахло гарью, чем-то химическим и… сладковатым. Как будто она надушилась антифризом. — Выпей, согрейся, — он протянул ей термос с чаем. Галина оттолкнула его. — Не надо. Вези. Сташок вздохнул, поняв, что спорить бесполезно. Он развернул машину и поехал обратно, к дымящемуся чёрному пятну на белом полотне деревни. 19:30 К тому времени когда «Гранта» Сташка подъехала к оцеплению, вид у лавки был поистине апокалиптическим. Она больше не дымилась. Она «пела». Каркас здания издавал низкий нарастающий гул, словно огромный котёл перед взрывом. По стенам, особенно в районе фундамента, змеились трещины, из которых сочилась чёрная маслянистая жижа. С крыши, с рёбер старых стропил, медленно, по капле, падала густая тёмная субстанция. Она застывала на снегу причудливыми пузырящимися формами, похожими на вулканическую лаву. Кордон теперь держали в отдалении. Все, кто участвовал в тушении, отошли к школе. У пролома, где работала команда Шуры, никого не было. Только одинокая фигура Ильи Колчина стояла рядом с трактором, вглядываясь в здание с выражением глубочайшего недоумения на лице. Он сделал всё правильно. Почему же оно не гаснет, а тлеет и готово взорваться? «Гранта» Сташка подъехала к ленте. Галина сама открыла дверь и вышла. Она шаталась, но держалась на ногах. Её появление было настолько неожиданным, что все замерли. Пучков, Проскурин, Шура — смотрели на неё. На её обмороженное лицо, на грязную, в пятнах крови и сажи одежду. — Галина… — начал Пучков. — Молчи, Сергей, — она остановила его, и в голосе прозвучала прежняя хозяйская власть, но с приличным надломом. — Всё это из-за меня. Мой грех. Женщина перешагнула через ленту оцепления и медленно, не обращая внимания на окрики, пошла по направлению к лавке. К тому самому зданию, которое гудело, как разъярённый улей, и плакало чёрными слезами. 19:55 Заброшенная лесная база находилась в пяти километрах от Чурилово в глубине старого выруба. Два прогнивших барака, покосившийся гараж и ржавая списанная техника, занесённая снегом. Именно сюда, на своём обгоревшем КамАЗе, добрался Мишка Кривой. Он ехал на автопилоте, сквозь волны боли и ярости. Левая рука почти не слушалась. В боку, где вошёл стальной штырь, пекло так, будто ему всадили раскалённый гвоздь. Каждый толчок на ухабах отзывался в теле огненным спазмом. Он заглушил мотор и просидел ещё несколько минут, прижав ладонь к ране. Кровь продолжала сочиться, пропитав телогрейку и брюки. — Сука… стерва… ты мне за это ответишь… — рычал он сквозь стиснутые зубы, представляя, как душит зарвавшуюся бабёнку. Но сначала надо было остановить кровь. И найти выпивку. У Чуприных всегда был запас. С трудом вывалившись из кабины, он, пошатываясь, направился к ближнему бараку — той его части, где братья-браконьеры обустроили нечто вроде жилья. Дверь была не заперта, но её заклинило от влаги. Мишка с силой пнул полотно плечом и та со скрипом поддалась. Ужасающий запах ударил в нос ещё на пороге. Не просто вонь немытого тела и перегара, а что-то гораздо хуже. Сладковато-гнилостное, с примесью испорченных внутренностей. Мишка, привыкший к трупному духу на охоте, нахмурился. «Они что, свиней здесь разделывали, уроды?» Внутри царил хаос. Пустые бутылки, консервные банки, груды грязной одежды. Но взгляд сразу прилип к фигурам, сидевшим за столом у печки-буржуйки. Костя и Паша Чуприны сидели друг напротив друга, склонившись над рассыпанной по столу карточной колодой. Их позы были естественными, как будто они замерли в разгаре игры. Но это была неестественная статичность. Лица, обращённые друг к другу, были чёрными, распухшими, почти безглазыми. Кожа лопнула в нескольких местах, обнажая тёмную влажную массу. Изо ртов и ноздрей стекали засохшие потёки розовой пенящейся жидкости. Руки были покрыты струпьями и вздутыми волдырями, похожими на сгнившие фрукты. Мишка застыл на пороге, его мозг отказывался принимать картинку. Подельники не просто умерли. Они… разлагались с неестественной скоростью. И в позах не было ни паники, ни агонии. Как будто смерть настигла их мгновенно, посреди какого-то действия. Он сделал шаг внутрь — и нога погрузилась по щиколотку в тёплую жирную лужу. Пол вокруг стола был покрыт слоем бурой желеобразной жижи, в которой плавали обрывки шкуры, клочья шерсти и какие-то белые нитевидные образования. Жижа медленно растекалась от тел, как будто они сами превращались в этот кисель. Кривой отшатнулся, ударившись спиной о косяк. Паника, которую он до этого глушил яростью, начала подниматься комом в горле. Он вспомнил о своей ране. «А вдруг… — с ужасом подумал он, — я теперь заражённый?» Страшный конец Чуприных его не взволновал ни на секунду. Он лихорадочно ощупал свою рану. Та горела. Но это могла быть просто боль. А могло быть… это. Взгляд упал на полку в углу. Там стояли несколько бутылок. Он, шатаясь, подошёл, схватил первую попавшуюся — поллитровку дешёвого самогона. Мужчина открутил крышку и залпом выпил несколько глотков. Жидкость обожгла горло, но не принесла привычного успокоения. Внутри всё равно было холодно и страшно. Он повернулся к мертвецам. Те сидели, безмолвные, в своём последнем пасьянсе. И вдруг ему показалось, что палец Кости дёрнулся. Шевельнул карту. Мишка замер, впиваясь в труп взглядом. Ничего. Галлюцинация? От шока, от потери крови. Нужно было ехать. В больницу. Но райцентр — далеко, да и по дороге могли остановить. А если узна́ют про братьев… Нет, надо в Чурилово. В медпункт. И… к лавке. К Галине. Это она во всём виновата! Она должна заплатить. Деньгами. Всей своей выручкой. Он знал, что у той в сейфе должна быть наличка. Он пару раз видел, когда она пересчитывала. Мысль о деньгах, как всегда, придала решимости. Да, он слаб, ранен, но он не собирается просто так сдаться. Он заберёт деньги, залатает рану и свалит из этой дыры. А там… видно будет. Он ещё раз глотнул самогона, сунул бутылку в карман и, стараясь не смотреть на страшный стол, вышел из барака. Холодный воздух немного прочистил голову. Мишка забрался в кабину, завёл КамАЗ. Машина, словно чувствуя его отчаяние, с рёвом тронулась с места. Он ехал обратно, в Чурилово, ведо́мый теперь не только болью, но и слепой жаждой возмездия и наживы. 20:00 В это время в Чурилово Галина Павловна медленно обходила своё умирающее детище. Она не обращала внимания на крики Пучкова и Шуры, которые пытались её остановить. Её мир сузился до этого почерневшего, стонущего здания. Лавка «исполняла» симфонию медленного разрушения. Фундамент скрипел, оседая. Деревянные балки чердака, теряя опору, трещали, словно кости великана. Стыки стен расходились, образуя зияющие щели, из которых валил густой сладковатый пар. Галина остановилась в нескольких метрах от южной стены. Она смотрела и в глазах не было страха. Была пустота. И осознание. Осознание того, что это — финальный акт. Её магазин, её жизнь, её смысл — всё превращалось в чёрную вонючую падаль. — Галина! Свали оттуда! — кричал Шура. — Там всё может рухнуть в любую секунду! Она обернулась. Лицо в свете МЧСовского прожектора и зарева от пожара было похоже на маску. Бледное, с синеватыми прожилками на щеках, с впалыми глазами. — Он и так рухнет, — её голос был тихим, но нёсся сквозь вой ветра с леденящей ясностью. — Но сначала он должен отдать всё, что в нём есть. Весь свой яд. Весь свой грех. Мой грех. Она снова повернулась к лавке. Взгляд упал на узкую, почти незаметную трещину в фундаменте, из которой сочился не пар, а густой маслянистый дым. Она поняла. Здание дышало. И это дыхание казалось предсмертным.