Глава 7. Пепел доверия

***

Экран мерцал. В комнате не было воздуха. Только сдавленные дыхания и щелчки старой плёнки. Сакура — висела. Подвешенная за запястья, окровавленная, почти обнажённая — лишь лоскуты одежды прикрывали грудь и бёдра. Рваные бинты, пропитанные кровью, липли к ребрам. Колени ссадины, синяки, следы побоев. Ни силы, ни воли к сопротивлению. Только тень дыхания. Только дрожь. Звук шагов. Он появился из-за кадра — и Какаши, стоящий перед экраном, замер. Губы сами выдохнули: — Нет… Человек на записи был им. Идеально. Не просто маска — он сам: движения, осанка, взгляд. Глаза — серо-голубые, леденящие. Даже голос. Даже легкий надлом в голосе. «Это не я…» — хотел сказать Какаши. Но язык не шевелился. — Сакура, — голос на видео был его. Мягкий. Почти заботливый. — Ты больше не будешь убегать. Девушка подняла голову — как в бреду. Зрачки расширены. Она смотрела на него, и в её глазах — ужас, предательство, непонимание. — К… Какаши-сенсей? — срывающимся шёпотом. — Пожалуйста… не надо… прошу вас… Голос ломался. В груди — пустота. — Я… Я всё сделаю, только не больно… пожалуйста… хватит… Я не понимаю… Почему вы… Она заплакала. Молча, срываясь. Слёзы катились по грязным щекам, по губам, сбивались с засохшей крови. — Это не ты… ты не мог… Но ты… ты же… — голос исчез. Осталась дрожь. Он подошёл ближе. Прикоснулся к её щеке. И она вздрогнула всем телом. Попыталась отвернуться, но кандалы не дали. — Я не узнаю вас… — прошептала она. Он провёл рукой по её волосам — знакомым жестом. Медленно. Почти нежно. И Сакура зажмурилась, выдохнула: — Не трогайте меня… прошу… Какаши перед экраном судорожно выдохнул. Шаг назад. Сердце грохотало. Грудь сдавило — будто кто-то пальцами вдавливал рёбра внутрь. — Она… — голос выдохся. — Она правда… думает, что это я? — Он был слишком точен, — глухо ответил Шикамару. — Не только внешне. В движениях. В речи. — Даже в прикосновениях, — выдавил Какаши, — даже в голосе… Он сжал кулаки. Висок пульсировал. Все внутри лопалось. На экране «Какаши» прижался к её щеке: — Ты слишком долго была одна, — выдохнул он. — А я обещал тебе не уходить. Сакура зарыдала. Беззвучно. Только плечи тряслись. — Не надо… — шептала. — Я же… верила вам… — Я тебя спасал, а теперь — спасаю снова. Только ты этого не понимаешь, — сказал он. — Ты ещё слишком упрямая. Сакура всхлипнула. Попыталась сжать плечи — закрыться, но не смогла. Цепи держали, как ножи. Какаши сорвался. Резко. Он ударил по панели так, что треснуло дерево. Шизуне вскрикнула. Он отступил назад, как раненый зверь, вцепился в волосы, дыхание рваное, грудь ходила ходуном. «Она думает, что это был я. Что я сделал это с ней.» «И как теперь…» Он зажмурился. Слёзы — редкие, тяжёлые — катились по щекам. Никакого звука. Только хрип. Только: — Прости. Прости меня. Сакура… Запись не кончалась. Сакура всё ещё висела — безвольно, как кукла, у которой выдернули нити. Руки в кандалах натёрты до крови, плечи вывернуты, кожа в ссадинах, губы разбиты. Один глаз заплыл, второй едва открыт. Но она смотрела — куда-то вверх. Молча. И только редкое дрожание подбородка выдавало, что в ней ещё теплилась жизнь. Она попыталась вдохнуть, чтобы всхлипнуть. Но грудь не слушалась — воздух выходил хрипом. Слёзы не текли — слёз не осталось. Голос, сорвавшийся с её губ, был как бумага, скомканная дождём: — Я… не знаю, зачем… вы… так… Она попыталась сглотнуть — горло судорогой сжалось. — …Я… просто… просто… хотела… Молчание. — …чтобы кто-нибудь… любил меня… хоть немного… В этот момент в комнате рухнуло всё. Какаши рванулся вперёд, будто хотел вбежать в экран, разорвать плёнку, стереть её, вырвать из кадра Сакуру и спрятать, закрыть собой. Но он врезался в край стола, с грохотом откинул папки и лампу. Ударил кулаком по стене — хруст. Он даже не почувствовал боли. — Довольно! — заорал он. — ВЫКЛЮЧИ ЭТО! Шикамару кинулся к устройству, выдернул питание — комната погрузилась в напряжённую тишину, только дыхание Какаши — рваное, срывающееся на кашель. Он сполз по стене, вцепившись пальцами в волосы, как будто мог выдрать из головы всё, что только что увидел. — Она думала, что это был я… — Какаши… — ОНА ПРОСИЛА МЕНЯ НЕ ТРОГАТЬ! — закричал он, как будто в груди разрывалось что-то живое. — МЕНЯ! МЕНЯ! Он ударил по полу, снова и снова, костяшки кровоточили. — Она… умирала, а её последняя просьба была… не любить её… Он зажмурился, уткнулся лбом в колени. — Я обещал… что с ней больше не будет так… не будет боли… Тишина. Только дыхание. И слабый, рвущий сердце шёпот: — …а она там… одна… верит, что я — чудовище. Шикамару молча вышел, прикрыв за собой дверь. Остальные тоже ушли, оставив Какаши в темноте кабинета, где лишь тени, казалось, были свидетелями его срыва.

***

Он стоял, уткнувшись лбом в холодное оконное стекло. За окном плескался вечер — тусклый, выцветший, как мир без неё. Где-то внизу по улицам шли шиноби, мир жил своей жизнью, как будто ничего не произошло. Но внутри него — всё сгорело. Осталась пустота и пепел. Он вспомнил, как когда-то Сакура заснула у него на кровати. Помнил, как дышала ровно, как прятала руки под щеку. Помнил запах её волос. Тёплый след её на подушке. Её улыбку, тихие фразы, доверчивый взгляд. И теперь — эти глаза, полные ужаса. Эта одежда, изодранная в лохмотья. Кровь. Беззащитность. Мольба. «Я просто хотела… чтобы кто-нибудь любил меня… хоть немного…» Эта фраза резала внутри так, как не резал даже страх за её жизнь. Потому что он не был рядом. Потому что она верила, что это он. Он сам отправил её туда. Он хотел, чтобы она нашла покой. А нашла — клетку. Он сел, тяжело опустившись за стол. Пальцы дрожали. Он достал лист бумаги. Начал писать — автоматическим движением. Каждая строчка — как ранение. Сакура… жди меня. Я иду. Неважно, где ты, в какой тени, в какой глубине. Я найду. Я отниму тебя у них. Верну тебе небо и свет. Даже если ради этого мне придётся стать тем, кого ты боялась… Я уничтожу всё, что прикоснулось к тебе с болью. Он отложил перо. Встал. Хокагэ — в прошлом. Остался только человек. Один. И это всё, что у него есть. Боль — как пламя. Цель — как последняя надежда. Он вышел на улицу. Воздух был влажный, морской. Где-то вдали гудела чаща. Он смотрел в сторону горизонта, где исчезла лодка с ней, несколько недель назад. Всё было таким же. Только он — нет. Он сжал кулаки и выдохнул. Низко, почти молитвой: — Живи. Пожалуйста, просто… живи. Я иду.

***

Ночь в Конохе опустилась с неожиданной скорбью. Город жил своей обычной жизнью — кто-то смеялись в уличных харчевнях, кто-то тихо закрывал лавку, кто-то спешил домой… Только для него всё застыло. Какаши шел по улице, не чувствуя под ногами земли. Сердце стучало глухо, с перебоями. Он был спокоен снаружи, но внутри — как сколотая маска: потрескавшаяся, и вот-вот готовая сломаться окончательно. Он не спал. Не мог. Запись стояла перед глазами каждую минуту. Сакура. Её дыхание, вырванное из лёгких. Её голос, охрипший от боли и мольбы. Её руки, натянутые кандалами, изуродованные запястья. И… его лицо. Не лицо мучителя. Его. Он не знал, как такое возможно. И всё же — это был он. Его голос, его движения, его жесты. Она смотрела в глаза тому, кого любила и просила: «Пожалуйста, хватит… Какаши-сенсей… прошу вас…» Он сжал кулаки. Ногти врезались в кожу. Если бы боль могла выжечь вину — он бы уже был чист. Ноги принесли его в резиденцию. В кабинете всё было тихо. Пахло древесиной, мокрой бумагой и остатками дыма — он снова курил. Привычка, от которой отказался много лет назад, вернулась к нему, как призрак. Шикамару вошёл без стука, но, увидев выражение его лица, на мгновение замер. — Что решил? Какаши стоял у окна, спиной к нему. На плечах — плащ Хокагэ. Виден был только край маски и серая прядь волос. — Я иду сам, — сказал он тихо. — Ты Хокагэ, — напомнил Шикамару устало, но спокойно. — Ты не можешь просто… уйти. — Я не ухожу. Я иду за ней. Это разное. — У нас работают поисковые отряды. Мы уже… — он осёкся, встретившись с его взглядом. В этом взгляде было всё: отчаяние, вина, решимость и тихая, смертельная ярость. — Она думает, что я… — Какаши чуть отвернулся. — Ты видел запись. — Это не ты. Это было… что-то. Кто-то. Техника. — А если бы не знал меня так хорошо, ты бы поверил, что это я? — тихо, почти беззвучно. Шикамару промолчал. — Я отправлюсь сам. Возьму Ямато, если согласится. Больше никого. Остальные останутся здесь. Если мы не вернёмся… — он осёкся, будто сам себя ненавидел за то, что сказал это вслух, — …ты знаешь, что делать. — Я не подпишу это, — отрезал Шикамару. — Ни как стратег, ни как друг. — Тогда считай, что это личная миссия. Какаши достал из ящика карту побережья и прижал её к столу. — Предположительная зона — юго-западное побережье Страны Волн. Заброшенные маяки, труднодоступные утёсы. Я чувствую — она где-то там. Эти… записи, они слишком намеренно пришли к нам. Нас водят за нос, но оставляют крошки. — Ты не можешь чувствовать. Ты Хокагэ, ты должен мыслить рационально, — прошипел Шикамару, но беззлобно. — Я человек. И я люблю её, — впервые за всё время он произнёс это вслух. Тихо. Ровно. Как факт, как приговор. — И если ты скажешь мне, что я не имею права спасать женщину, которую люблю — убей меня сейчас. Молчание. Только звук бумаги, колыхнувшейся от сквозняка. — Тогда тебе нужен кто-то, кто прикроет тебе спину, — после долгой паузы сказал Шикамару. Какаши кивнул. Его взгляд стал жёстче. — Я выхожу через три часа. Сообщи Ямато. Всё остальное — на тебе. Он медленно подошёл к висящему на стене плащу с символом Хокагэ, снял его и аккуратно сложил. Простой тёмный кидзюцу-плащ - сменил мундир главы деревни. И в этот момент распахнулась дверь. — Ты ублюдок! Саске влетел, как шторм. Как клинок, сорвавшийся с руки. В его пальцах всё ещё был этот злосчастный диск — теперь с трещиной поперёк, будто сам не выдержал увиденного. Он метнул его на стол с таким звуком, будто бросил голову. — Ты послал её туда! Ты. Один. В таком состоянии. Одну! Он был зол не как мститель. Не как шиноби. Как человек, который впервые в жизни по-настоящему испугался. И не смог ничего сделать. — Ты смотрел эту запись?! Смотрел, как она висит, как она плачет, как зовёт тебя?! — голос рвался, хрипел, будто выдирался изнутри. — Как ты, чёрт тебя побери, вообще ещё сидишь здесь?! Какаши не шелохнулся. Саске шагнул ближе. Почти в упор. Его глаза налились кровью. Мангэкё вспыхнул — и тут же погас. — Она думала, что это ты! Понимаешь?! — его голос сорвался на почти рычание. — Она смотрела тебе в глаза — и умоляла прекратить! Молчание. — Скажи хоть что-то, Какаши! Ни звука. Тогда Саске толкнул его. В грудь. С яростью. Отчаянно. Пальцы дрожали. Грудная клетка ходила ходуном. — Говори же, чёрт тебя дери! Какаши не упал. Просто качнулся. Поднял глаза. И в этом взгляде было что-то страшное: пустота. Выжженная, бесконечная. Но — живая. Как у человека, который уже прошёл весь ад… и остался там. Он не сказал ничего. Саске отступил. Его трясло. Он был готов броситься на него — не кулаками, глазами. Сжать, вырвать, заставить прочувствовать. Но в последний момент — не смог. Просто сжал кулаки до хруста. — Если она умрёт… — прошептал он, медленно, холодно, — если ты не вытащишь её, Какаши… Он не договорил. И тогда Какаши поднял голову. Медленно. Тяжело. Как будто всё, что держало его, — сломалось. — Я вытащу её. Тихо. Без эмоций. Без громких обещаний. Как приговор — Довольно. Голос Шикамару прозвучал неожиданно твёрдо. Он стоял у двери, сложив руки на груди, и смотрел на них обоих так, будто наблюдал за краем катастрофы. — Ссора не вернёт её. И не спасёт. Саске резко обернулся, готовый сорваться и на него, но Шикамару не отступил. — Если вы оба сорвётесь сейчас — всё будет кончено. Молчание, тяжёлое, как свинец. Какаши не двигался. Только глаза — медленно, очень медленно — снова потускнели. Шикамару подошёл ближе, бросил на стол свиток. — Я утверждаю команду. Какаши, ты идёшь. Саске — тоже. Ямато уже дал согласие. К ним — Сай и Ино. Эмоции — эмоциями, но нам нужны глаз, разум, сила и медицинская поддержка. Это всё, что у нас есть. Саске нахмурился, но не стал спорить. Он знал — Шикамару мыслит на три хода вперёд. — А ты? — глухо спросил Какаши. — Я остаюсь, — отрезал Шикамару. — Кто-то должен держать деревню. Тяжёлые двери распахнулись без стука. — Вы сошли с ума! — первый голос, как раскат грома, принадлежал Хомуре. Его палец, костлявый, дрожал от злости, будто готов был ткнуть в каждого, кто стоял в комнате. — Ты решил бросить деревню ради… женщины?! — подхватила Коэхару, заходя следом. На ней — тёмный официальный плащ совета, лицо перекошено от возмущения. — Ты Хокагэ! А ведёшь себя как влюблённый мальчишка! Какаши молчал. Спина прямая. Плаща Хокагэ на нём уже не было — только простая полевая форма, перчатки, защитники на предплечьях. Он стоял у карты побережья, словно не заметил вторжения. — Ты поставил под угрозу политическую стабильность! — продолжал Хомура. — Страну Волн сотрясают слухи. Курьеры говорят, что ты собираешься лично участвовать в спасательной операции, вместо того чтобы… управлять Конохой! — Я передаю временные полномочия Нара Шикамару, — спокойно ответил Какаши, даже не оборачиваясь. — Бумаги уже подписаны. Печати — на столе. — Это абсурд! — Коэхару повысила голос. — Мы не согласовывали это! Решения подобного уровня принимаются Советом! А ты — поставил нас перед фактом! Шикамару, стоявший чуть в стороне, закатил глаза и сел за стол, вытащив из ящика тетрадь с печатями. — Вы хотите обсудить бюрократию — пожалуйста. Но Хатаке Какаши уже не в здании, — сказал он лениво. — Он в пути. А я — исполняющий обязанности. На основании параграфа 12.4, глава 3. Мы проходили это три года назад, если не забыли. — Ты не имеешь права… — начала было Коэхару. — Имею, — отрезал он резко, без своей обычной вялости. — У нас нет времени. Женщина, которую он пытается спасти, — не просто медик. Это один из лучших бойцов деревни. Ключевой участник Четвёртой войны. И… — он осёкся, — она наш друг. — Личное не должно затмевать государственное, — пробурчал Хомура. Шикамару устало потер переносицу и посмотрел прямо в глаза старикам. — Может, вы забыли, но мы — не только оружие. Мы люди. И если деревня забудет об этом — никакие уставы её не спасут. Секунда тишины. Старейшины переглянулись. — Мы донесём это до Даймё, — процедила Коэхару. — Донесите, — пожал плечами Шикамару. — А пока вы пишете жалобу, мы идём спасать ту, кто отдал этой деревне всё. Он поднялся, неспешно надел на плечи белый плащ с символом Хокагэ — теперь временно его. — Хотите — думайте, что мы сошли с ума. Хотите — стройте интриги. А мы просто вернём своего человека. Он открыл дверь, жестом показывая, что разговор окончен. Старейшины стояли ещё секунду, поражённые тем, что их выставили за дверь в их же доме, а потом, не проронив ни слова, развернулись и вышли.