Глава 18. То, что дорого

***

Раннее утро было обманчиво спокойным. Солнце ещё не успело растопить ночную прохладу, и улицы Конохи дышали прохладой. Всё казалось обычным — слишком обычным. Именно это и тревожило Шикамару. Он шёл к дому Какаши быстрее, чем обычно, тревожно покручивая в пальцах зажжённую, но не подкуренную сигарету. Что-то было не так. Дверь оказалась приоткрыта. Он сразу насторожился. — Какаши? — тихо позвал он. Ответа не последовало. Внутри пахло холодным сакэ, запылённой бумагой и чем-то ещё… неподвижным. Шикамару вошёл. Несколько шагов — и он увидел его. Какаши сидел на полу в углу комнаты, будто его туда кто-то уронил. Спина опиралась о стену, руки бессильно лежали на коленях. Лицо — серое, неестественно бледное. Глаза смотрели в одну точку. Пусто. Без мыслей. Без голоса. — Чёрт, Какаши… — Шикамару метнулся к нему, опускаясь на колени. — Ты меня слышишь? Он хлопнул его по щеке. Не сильно, но достаточно, чтобы привлечь внимание. — Эй! Очнись. Это я. Что произошло? Какаши не ответил. Но глаза медленно повернулись в его сторону. Тусклые, разбитые. Пальцы дрогнули. И он протянул ему что-то. Шикамару осторожно взял предметы — это были фотографии. И всё внутри у него сжалось, как только он взглянул на первую. Сакура. С Ино, на прогулке. Сакура, протягивающая руку Какаши. Сакура — босиком, на веранде, в сером свитере. И… спящая. В своей постели. Беззащитная. Снятая кем-то, кто был слишком близко. Слишком. На обороте последней фотографии был текст. Почерк — всё тот же. Издевательский. «Ты считал, что рядом только ты? Как трогательно. Иногда я даже завидую… …твоей слепоте.» Шикамару стиснул зубы. У него пересохло во рту. Он вновь поднял взгляд на Какаши. Тот сидел, не шевелясь. В глазах — ужас. Настоящий, выедающий изнутри. Он не мог заговорить. Он просто… сломался. — Слушай меня, — резко сказал Шикамару, схватив его за плечи. — Это не конец. Он делает это, чтобы ты сдался. Чтобы ты перестал думать. Но он ошибся, понял? Ты слышишь меня? Он чуть тряхнул его, ближе подался лицом: — Какаши, твоё имя — в записях Хокаге. В памяти каждого шиноби. В моём сердце как у чёртова друга. А не в этом ублюдочном шёпоте с бумажек. Слышишь меня, мать твою? Где-то глубоко в груди Какаши что-то дрогнуло. — Он был у неё в доме, — хрипло выдавил он наконец. — Он стоял… стоял прямо там… у её кровати. Пока она спала. Я… Шикамару сжал его за плечо крепче. — Я знаю. Но она жива. Слышишь? И мы всё ещё можем действовать. Сейчас — ты нужен. Какаши глубоко вдохнул, шумно, будто после долгого погружения под воду. Медленно кивнул. — Хорошо, — сказал Шикамару, вставая. — Я вызову Анбу. Это уже личное. Он не добавил: и я больше не верю, что он далеко.

***

Утро в доме Учиха было тёплым и светлым — обманчиво. Как всегда. Сакура стояла у открытой стеклянной двери на веранду, босыми ногами на прохладном полу. Серый свитер закрывал ей руки почти до самых пальцев, подол мягко касался бёдер. Она сжимала в ладони чашку с зелёным чаем, но не пила — смотрела вперёд, в неподвижный сад, не видя ни света, ни листвы. Ночью ей снилось… лицо. Она не могла разобрать его — только голос. Голос, от которого вены стынут. Но утром рядом оказалась подушка, пахнущая Саске, и он сам — тёплый, молчаливый, будто стена, за которую можно спрятаться. В этом, казалось, и был её единственный островок покоя. Она услышала шаги позади — лёгкие, ровные. Обернулась. Саске был в тишине, как всегда. Но взгляд у него был внимательный. Он подошёл вплотную, коснулся её плеча и на миг задержался, как будто хотел сказать что-то важное, но передумал. — Не спала? — спросил он негромко. Сакура покачала головой. — Сон… уходит, как только я начинаю думать. Он чуть наклонился и провёл пальцами по её волосам, мягко, почти интимно. Затем убрал прядь за ухо и задержал руку на её щеке. Сакура смутилась, опустила взгляд. — Не прячься, — шепнул он. — Здесь тебе ничего не угрожает. Сакура попыталась улыбнуться. Это была короткая, неловкая попытка, но Саске принял её как шаг навстречу. Он потянулся к ней ближе, обнял за талию, не давая отстраниться, и заглянул в глаза: — Ты сильная. И ты всё ещё красивая. Даже если не веришь в это. Сакура чуть дёрнулась, когда он наклонился — не от страха, а от неожиданности. А может, от внутренней борьбы. Но она не отстранилась. Не сказала «нет». Он поцеловал её — мягко, будто проверяя её границы, и всё-таки решительно. Она закрыла глаза. Не от наслаждения. От попытки поверить, что это правильно. Что это — спасение.

***

Холодный свет пробивается сквозь лампы под потолком, падая на серые стены помещения. Запах металла и сырости. В центре комнаты — стол и четверо человек: Какаши, Шикамару и трое Анбу. Какаши сидит на краю стола, пальцы сцеплены в замок, локти на коленях. Лицо всё ещё бледное, как несколько часов назад, когда Шикамару нашёл его среди фото и страха. Он ни разу не поднял глаз. Шикамару держится спокойнее. Но взгляд у него напряжённый, как у человека, который проснулся слишком рано и слишком многое понял. — Спасибо, что пришли, — коротко говорит он, кивая троице в масках. — Знаю, у вас был тяжёлый патруль, но это не может ждать. — Мы на связи круглосуточно, — отвечает один из них. Какаши отрывает взгляд от пола и наконец говорит: — Враг проник глубже, чем мы думали. Фотографии… — он осекается. — Он снимал её, пока она спала. Возможно, был в доме. Возможно, ближе. Один из Анбу медленно выпрямляется. — В доме Учиха? Какаши кивнул. На секунду он зажмурился — коротко, будто моргнул болью. Шикамару подхватил: — Мы усилим охрану, но открыто действовать нельзя. Даже Саске не должен знать. Официально — утро как утро. Неофициально — вы остаётесь в тени. Снаружи, вблизи, изнутри — у каждого своя позиция. Днём и ночью. Он подошёл ближе к столу и разложил перед ними схему патрулей, входов и укрытий. — Всё как мы проговорили на экстренном совете. Каждый из вас знает свою задачу. Подозреваемые допрошены, связи с врагом не установлено. Но расслабляться нельзя. Какаши встал. Медленно. Как будто тело сопротивлялось движению. — Она не должна снова страдать. Ни на миг. Даже если мне придётся… — он осёкся и отвёл взгляд. — Просто делайте свою работу. Лучше, чем вчера. Лучше, чем я. Один из Анбу кивнул. Остальные повторили. Когда они ушли, в комнате остались только Какаши и Шикамару. Тот достал из внутреннего кармана ту самую фотографию — ту, что Какаши не отпускает с утра. — Думаешь, он был в комнате? — Он был в ней, — ответил Какаши глухо. — А я не смог… даже почувствовать. Он провёл пальцами по краю снимка. Словно надеясь, что фотография обожжёт ему руки. Шикамару выдохнул и на автомате развернул фото, где был тот самый надпись. Ему казалось, он слышит этот шёпот снова. «Ты считал, что рядом только ты? Как трогательно. Иногда я даже завидую… …твоей слепоте.» — Нам надо успеть, Какаши, — сказал он тихо. — Пока он не зашёл ещё дальше. Пока она ещё может нам поверить. Тот не ответил. Только спрятал фотографию во внутренний карман жилета — ближе к сердцу. Тишина в кабинете казалась почти липкой. Какаши стоял у окна, будто пытаясь отдышаться, будто снаружи было больше воздуха, чем в четырёх стенах. На столе перед Шикамару — разложенные письма врага, записки с ужина, фотографии. Поверх них — тетрадь, принесённая Ямато. — Ты уверен, что это был единственный дневник? — переспросил Шикамару, не отрывая взгляда от бумаги. — Да, — кивнул Ямато. — Тайник был грамотно замаскирован, но его всё равно можно было бы найти. Я сжёг всё лишнее. Это — единственное, что, казалось, имело значение. Почерк аккуратный. Не подписано. Какаши подошёл ближе. Взял тетрадь. Листал молча. Первая половина — описания условий, пространства, клетка. Затем — даты. Длинные, холодные, ровные записи. Без эмоций. Словно хирургическое вскрытие. «День 4. Сегодня я вонзил тонкое лезвие под шестое ребро с левой стороны. Медленно. До дрожи. Она выла, но не теряла сознания. Удивительная сила. Дважды открыла рот, чтобы закричать, но сдержалась. Я наблюдал». Какаши сжал страницы пальцами, но продолжил читать. Его лицо ничего не выдавало — но Шикамару, наблюдая за ним, видел, как Какаши чуть-чуть наклонился вперёд, будто тяжесть записей давила на грудь. «День 9. Мелкие раны вдоль внутренней поверхности бедра. Реакция — дергается, скулит. Шрамы станут хаотичной россыпью. Словно она не была человеком. Словно была картой, которую я черчу. Но всё ещё красива. Позже — разрез на передней поверхности бедра. До крови. Глубокий, но не опасный. Смотрел, как она зажимает губы. До хруста в челюсти. До боли в глазах. Насколько же это эстетично». Какаши побледнел, пальцы сжались крепче. Губы дрогнули. Шикамару тихо встал. Но молчал. Какаши перевернул страницу. "День 13. Сегодня не было ни лезвий, ни кандалов. Только тишина и прикосновения. Она ждала боли — прямо видно было. Ждала, что снова порежу, снова впущу кровь. Но я подошёл и просто коснулся. Шея. Ключицы. Живот. Медленно, с нажимом. Потом — внутренняя сторона бедра. Она напряглась сразу, будто вся из стекла. Не плакала, не кричала — просто застывшая тень. Я специально подался ближе. Пусть почувствует дыхание. Пусть знает, что я могу. Это было лучше любой агонии. Она ждала боли — а получила страх другого рода. От этих прикосновений она побелела сильнее, чем от любого ножа. Я рассмеялся ей в лицо. Она не шевельнулась. Даже глаза не сморгнула. И в этот момент я понял — она уже почти сломалась. А я — только начал." Тишина в кабинете не изменилась, но воздух стал другим — густым, будто чадом пропитанным. Какаши не двигался. Дневник всё ещё был в его руках. Пальцы крепко вцепились в края, кожа побелела от напряжения. Он не читал — смотрел. В одну точку. Будто между строками видел не буквы, а её — Сакуру — ту, какой её мучитель заставил его представить. Он закрыл глаза. Пальцы, описанные в дневнике, были его. Тон голоса, дыхание, силуэт — всё было его. И он видел — видел, как она замирает, как дрожит, как ждёт боли… и не получает её. А вместо этого — чужое касание. Ужас. Леденящий, липкий. Безысходный. Он был лицом этого ужаса. Он тряхнул головой — будто хотел вытряхнуть из неё всё прочитанное. — Он… — голос сорвался. Хрип. — Он делал это с её телом… моими руками. Шикамару медленно поднял взгляд. Не подходил. Просто слушал. Какаши выпрямился. Неуклюже, с трудом. Дневник всё ещё в руках. Он не мог отпустить его. — Она боялась меня, — сказал он. — Не потому что не верила… а потому что не могла не помнить. Он вздохнул. Дробно, неровно. Зрачки расширены. Голос стал ниже: — То, как он к ней прикасался… — он запнулся. — Она ждала боли. А он дал ей страх хуже боли. Унизительнее. Тише. Он знал, как добраться до самого хрупкого — и сделал это… моим лицом. Дневник дрогнул в его пальцах, он сжал его ещё сильнее. — Она ведь, — продолжил он, — не сразу узнала, что это был не я. Он играл, копировал. Голос. Манеры. Она не могла знать. Это я тронул её бёдра. Это я дышал ей в ухо. Это я смеялся. В её памяти — это всё я. Шикамару едва заметно сдвинулся вперёд, но не прерывал. В этом надо было дать Какаши выговориться. — Я смотрел на неё за ужином, — тихо сказал Какаши. — Видел, как она натягивает рукава. Как прячет запястья. Как даже при взгляде… вздрагивает. А я думал — она просто напугана. Он чуть склонился, положив дневник обратно на стол. Долго смотрел на обложку. — А она — помнит прикосновения. Помнит, как я дышал ей в лицо. Помнит, как трогал, как смотрел. Каждый его жест стал её новым страхом. И я не знал. А она… даже слова не сказала. Он провёл рукой по волосам, взъерошив их. Шикамару наконец подошёл ближе. — Всё это время, — Какаши повернулся к нему, — она хранила молчание, чтобы не сделать больнее мне. Потому что думала, что это я. — Нет, — хрипло сказал Шикамару. — Она уже знает, что это не ты. — Разумом — да. Но телом?.. — Он посмотрел на Шикамару, с горечью. — Она не может это стереть. Как и я. Он отвернулся. Глядя в окно, выдохнул: — И я не знаю, как теперь смотреть ей в глаза.

***

Она стояла у зеркала, босая, в лёгких шортах и майке. Комната тихая, утро ещё не вошло в полную силу. Тонкие полоски света ложились на её тело, подчеркивая линии — и шрамы. Сакура повернулась боком, слегка приподняв край майки. Шрамы на рёбрах — тонкие, почти уже блеклые. Но их рисунок она знала наизусть. Согнулась чуть вбок, чтобы разглядеть лопатку, спину — там, где лезвие входило тише всего, но оставляло самую долгую боль. Пальцы коснулись одной из линий. Замерли. И в следующую секунду она снова там. Пустота. Стены. Лязг цепей. И тень, подходящая ближе. Она ждала боли. Тело уже дышало в ритме ожидания. Но тогда — боли не было. Были руки. Медленные, уверенные. Без насилия. Без грубости. Просто прикосновения. Шея. Яремная впадина. Грудная кость. Пальцы будто скользили с изучающей нежностью, превращая каждую точку в предчувствие. Живот. Ребра. И — внутренняя сторона бедра. Сакура напряглась даже сейчас — отражение в зеркале стало чужим. Майка прилипла к спине. Руки дрожали. Тогда она не вскрикнула. Но внутри всё сжалось так, будто воздух в лёгких исчез. То прикосновение несло с собой не боль — власть. Внимание. Уверенность, что он может сделать больше, и знает, что она это знает. Он даже не говорил. Только смотрел. Как Какаши. Но не Какаши. И в этом было самое страшное. Потому что теперь, когда она вспоминала лицо мучителя — слишком часто в нём появлялось лицо того, кто стоял вчера напротив неё, кто пытался не смотреть слишком долго, кто так несмело кивнул ей, принимая её робкое «здравствуй». Сакура провела ладонью по животу. Осторожно. Словно пытаясь отделить память от кожи. Я знаю, что это не он. Разум знает. Но тело… Тело всё ещё не различает. Она стояла так ещё секунду. Потом опустила майку и отступила на шаг, как будто само зеркало стало опасным. На губах дрогнула слабая тень — не улыбка. Привкус чего-то горького, упрямого. Выжить — значит не только выбраться. Значит потом каждое утро смотреть на себя и не отводить глаз. Она посмотрела. И не отвела.

***

Резиденция Хокаге. Позднее утро. Комната пустела. Какаши ушёл — не сказал, куда. Оставил тетрадь, фотографии, послания, словно они были тяжелее, чем мог вынести. Шикамару остался. Он сидел за столом, прислонившись локтями к краю, склонившись над бумагами. Пальцы медленно перебирали письма — те самые, с каллиграфией почти церемониальной, издевательски выверенной. Затем — дневник. Сухие строки пыток, записанные с холодной одержимостью. Он знал — почерк один и тот же. И слог. И стиль. Даже тишина между словами была одной. Шикамару прикрыл глаза. — Кто ты?.. — пробормотал он вслух, будто это могло дать ответ. Письма и дневник он разложил рядом. Фото — отдельно. Рядом лежала пустая белая бумага, на которой он начал выписывать повторы. Повторы слов, фраз, структур. «Медленно» — в трёх местах. «Сдержалась». «Я наблюдал». «Она не сморгнула». «Я мог». У врага был ритм. Почти музыкальный. Шикамару встал и начал прохаживаться по комнате. Он не просто анализировал — он пытался увидеть. Почувствовать. Стать этим человеком на долю секунды. — Он пишет как исполнитель. Как режиссёр. Не как палач, — пробормотал он. — Он вкладывает себя. Не отстраняется. Пауза. — Он гордится. Но не торопится. Значит — уверенность. Привычка. Опыт. А ещё — не боится быть узнанным. Потому что либо уверен в маскировке, либо считает себя неуловимым. Шикамару вернулся к столу и уставился на фотографии. Вот — Сакура на веранде. Одна. Рядом — подпись от руки: «почти дышит спокойнее». Он провёл пальцем по краю снимка. Так близко. Затем — снова дневник. Он снова вернулся к «Дню 13». Читал и представлял, как он это пишет. Как держит перо. С какой скоростью водит рукой. С каким выражением лица. И вдруг подумал: «Он не писал это позже. Он писал почти сразу. Не по памяти. Он — внутри процесса. Он живёт в этом.» Пульс чуть подскочил. Это не просто след. Это — почерк живого сознания, который, если понять, можно поймать. Он вытащил тонкий лист и начал срисовывать несколько строчек. Почерк чуть наклонён влево. Строгий, плотный. Без завитков. Буквы без излишеств. Чёткие, будто печатные. Но — ручные. Почти идеальные. Слишком идеальные. — Слишком выверено, — прошептал он. — Не естественно. Он маскируется даже в почерке. Он прижал кулак к губам. Мысли шли тяжело, как будто вязли в чём-то густом. — Ты хочешь быть увиденным… но не узнанным. Значит — мы ещё встретимся, — хрипло произнёс он. — И я тебя разгляжу. Он заметил её не сразу — слишком уж сливалась с улицей: серый свитер, тёмные свободные штаны, волосы собраны, походка замедленная. Она шла, будто прислушиваясь к каждому шагу, будто проверяя — не хрупок ли под ногами мир. Какаши застыл. Сакура остановилась, чуть опустив голову, прежде чем поднять глаза и заговорить. Голос её прозвучал едва слышно — но ясно. — Какаши-сенсей… Он обернулся полностью. Взгляд задержался — не на одежде, не на лице, а в каком-то странном промежутке между. Как будто боялся увидеть в ней боль. Или то, что она ему больше не верит. — Привет, — сказал он просто. — Ты… одна? Сакура кивнула. — Да. Решила немного пройтись. Воздух, тишина… Мне нужно это. Она стояла, не приближаясь. И всё же не убегала. Просто дышала рядом с ним — сама по себе это уже было немало. — С тобой всё в порядке? — спросил он тише. — Ты выглядишь… уставшей. — Со мной… насколько возможно, — она замялась, — в порядке. Спасибо, что спрашиваете. На пару секунд между ними снова повисла тишина. Сакура отвела взгляд, а потом, как будто перебарывая что-то внутри, шагнула чуть ближе. — Я… просто хотела поздороваться. Если это уместно. Она медленно протянула руку, почти не глядя. Вся её поза выдавала напряжение — плечи сжаты, пальцы дрожат едва заметно. Рука неуверенная, жест — хрупкий. Какаши не колебался. Он дотронулся до её ладони — осторожно, как будто держал не руку, а тонкий фарфор. — Рад тебя видеть, Сакура. Она едва слышно вдохнула и быстро опустила руку. — Я… не хотела мешать. Просто… иногда кажется, если ничего не делать — страх так и не уйдёт. — Ты делаешь больше, чем думаешь, — сказал он. — И гораздо больше, чем кто-то другой смог бы. Сакура взглянула на него с благодарностью. И после секундной паузы добавила: — Если у вас… если у тебя есть немного времени… Может, выпьем кофе? Здесь, неподалёку, есть небольшое место. Очень простое. Просто — чтобы немного отвлечься. Если вы не против, конечно. Он чуть улыбнулся под маской. — Я не против. И кофе звучит хорошо. Она коротко кивнула и пошла рядом, на шаг впереди, будто ведя — но без спешки. Всё ещё настороженная. Всё ещё прячущая шрамы. Но сделавшая шаг. А он — рядом. Осторожный, но уже не отстранённый.

***

Они сидели на открытой веранде маленького кафе. Два стакана с кофе. Один почти нетронут — её. Сакура молчала. Пальцы обхватили стакан, будто это был якорь. Свитер с длинными рукавами, заправленными в ладони. Ткань тёмно-серая, плотная. Уютная. Спасительная. Она почти не поднимала глаз. Какаши не говорил. И не торопил. Он просто смотрел. На тонкую линию её плеч. На светлую прядь, выбившуюся из-за уха. На то, как её взгляд дрожит и снова прячется в кофе. Он слышал, как она дышит. Видел, как еле заметно дрожат её пальцы, когда она, казалось бы, просто держит стакан. И не мог оторваться. Хрупкая. Вот что билось в голове. Не от жалости — от нежности, от тревоги, от бессилия. Такую Сакуру он не знал. И всё в нём хотело защитить её. Снова. Иначе. Молча. Без права на прикосновение. Она будто ощущала взгляд — иногда опускала плечи чуть ниже, словно извинялась за то, что молчит. Но он был благодарен даже за это молчание. За сам факт её присутствия. За то, что она пришла. Что она позвала его. Что они сидят вдвоём. Какаши медленно сделал глоток, и вдруг услышал: — Сакура. Голос позади. Знакомый, почти глухой. Она вздрогнула. Подняла глаза. Саске стоял рядом, будто вырос из воздуха. Тихий, уверенный. Тёмные глаза скользнули по ней, потом — задержались на Какаши. Взгляд. Такой же, как раньше. Не злобный — но жёсткий. Острый, как лезвие. Не говорящий ничего вслух, но будто ставящий точку. Она — моя. Без слов. Только этим взглядом. Какаши не ответил. Только медленно опустил глаза в чашку. Сакура встала. Тоже ничего не сказала. Но перед уходом снова несмело кивнула ему. Почти благодарно. И ушла рядом с Саске. Он даже не дотронулся до неё — но шаг в шаг. Её шаг стал тише, но уверенней. Они ушли. Какаши всё ещё сидел за столиком, чуть сутулившись над остывшей чашкой. Мягкий след тепла от встречи с Сакурой всё ещё жил в нём, тихо, почти благоговейно. Он не торопился уходить. Это утро — как тонкий луч: редкий, хрупкий, слишком драгоценный, чтобы отпустить его сразу. — Хокагэ-сама? Какаши повернул голову. Рядом стоял мальчик лет пяти. Светлые волосы, круглые глаза, чуть запыхавшийся — будто бежал. В руке — аккуратно сложенная бумажка. — Дядя на улице сказал это передать, — пояснил он, протягивая свёрток. — Он вон там стоял… Мальчик обернулся, но уже видел только людей. — А теперь его нет. Какаши взял записку. И в ту же секунду — резкий укол внутри. Будто сердце вздрогнуло. Будто всё тело ощутило, что это не просто бумага. Он резко оглядел улицу — но тот, кто передал, будто растворился. Мальчик убежал. Весело, беззаботно. Оставив после себя тишину и сквозняк. Какаши развернул свёрток. Фотографии. Первая — он и Сакура. Она смотрит в сторону, кружка почти касается губ. Он — прямо на неё. Снято близко. Слишком близко. Вторая — Сакура одна. Плечи прижаты, взгляд затенён ресницами, будто она боится встретиться с чужими глазами. Третья — Какаши. С чашкой в руках. Угол съёмки ловит выражение лица: внимание, сосредоточенность, слабая тень чего-то почти тёплого. Четвёртая — Шикамару в кабинете. Он склонился над дневником. На фоне — рассыпанные письма врага. Детали видны. И под фото — надпись. Ровный, безупречный почерк. Но слова словно живут своей жизнью — змеёй, скользящей под кожей. "Вы нашли мой журнал. А значит — вы перешли грань. Хотите знать, что будет дальше? Я скажу. Я начну забирать. Всё, что вам дорого. Всё, что вы смотрите с надеждой, с теплом, с верой — будет моим. Один за другим. Тихо. Красиво. Неотвратимо. Я не остановлюсь. Даже если будете умолять. Даже если всё потеряете. Я буду рядом. Я уже рядом. Продолжайте копаться — и узнаете, на что я способен." Пальцы Какаши дрогнули. Мышцы сжались. Грудь словно не могла втянуть воздух — будто где-то рядом стоял человек с ножом и ждал, когда он моргнёт. Он не сразу понял, что зажал край бумаги до треска. Всё тело среагировало на угрозу. Не на слова — на то, что за ними стоит. Уверенность. Презрение. Ярость. И в этом письме не было истерики. Не было бравады. Была воля. Чужая. Жестокая. Страшно близкая. Какаши медленно поднял взгляд на улицу. Люди шли, смеялись, торговали, махали друг другу руками. И только он один знал, что этот свет — трещит. Что прямо сейчас, за их спинами, уже расставлены сети.