Их голоса

Он шагал неторопливо. Фонарик скользил по стенам, выхватывая таблички с номерами и знакомые тени. Шаг. Щелчок капельницы где‑то вдали. Шаг. Тишина. Шаг… И он остановился у двери с облупившейся вывеской «Палата №11». Генри нахмурился. Эта самая палата. Та, где сегодня днём они вдвоём с Фордом закрывали веки старому ветерану, лежавшему здесь уже три недели. Санитары так и не успели пока забрать койку. Он помнил это. Он не должен был сюда заходить. Но фонарик сам лёг в его ладонь ровнее, и рука сама толкнула дверь. --- В палате было темно. Только белели простыни. Койка у окна уже была заправлена свежей сестрой. А та, крайняя… всё ещё не тронута. Одеяло сползло наполовину, подушка была смята, и на тумбочке всё ещё стоял стакан с водой, который никто не убрал. Фонарь описал дугу по комнате и замер на пустой подушке. — …генри… Он вздрогнул. Не шум, не шаги. Не ветер. Шёпот. Где‑то совсем близко. Прямо в ухо. Он резко обернулся — и увидел только пустую дверь за своей спиной. Он нахмурился и сделал шаг вперёд. Луч фонарика дрожал, когда он провёл им по стене, по углам. — Кто? — спросил он резко, чуть хрипловато, слишком громко для этой палаты. Молчание. Только за окном чуть скрипнуло стекло. Он медленно опустил руку с фонариком, глядя на смятую койку. Словно… кто‑то всё ещё лежал там, но не в силах подняться. Он тряхнул головой, сделал ещё шаг и снова бросил хмурый взгляд на пустую подушку. --- > — …генри… Теперь тише. Теперь отчётливее. Он снова повернулся на голос. И никого. Только тень от дверной ручки на стене казалась длиннее, чем должна быть. Он стиснул фонарь крепче и выдохнул сквозь зубы: — Фауст, если это твои глупые шуточки — я тебе ноги переломаю. --- Но почему‑то даже сам себе он не поверил, что это был Фауст. Почему‑то даже сам себе не поверил, что это была шутка. Потому что в этой палате стояла не та тишина. Не живая. Не человеческая. Он отступил к двери, не сводя глаз с пустой койки, и снова прошептал, уже тише: — …кто?.. Он всё ещё стоял в дверях. Свет фонарика дрожал, пятно на простынях то тускнело, то снова вспыхивало. Шёпот уже стих, но в ушах… в ушах всё ещё звенел, будто кто‑то стоял за его плечом, готовый снова назвать его имя. Генри выдохнул, и сам не понял — то ли от холода, то ли от нервов. Сжал фонарик сильнее, медленно повернулся к двери — и вдруг, совсем не к месту, в памяти всплыло: тот вечер, когда Флиппи, уже откровенно шатаясь от спирта, сидел с ним у казарменной кухни и говорил странные вещи. "…знаешь, Генри…" — тогда бормотал он, шлёпая ладонью по столу и раскачиваясь на стуле, — "у нас там, на той войне, учили одну дурь… что каждый солдат после смерти… обязан честью тому, кто его последний раз накормил. понял? пока не расплатится за эту тарелку — он не может уйти… к своим…" Флиппи тогда усмехнулся и хрипло засмеялся, и Генри отмахнулся, мол, чушь солдатская. Но сейчас. Сейчас почему‑то эти слова сидели в голове мёртвым грузом. И его взгляд снова вернулся на тумбочку возле койки — там всё ещё стоял нетронутый стакан воды. И на смятой подушке, казалось, кто‑то только что откинул голову. "…не может уйти… пока не расплатится…" Генри почувствовал, как по спине пробежал ледяной озноб. И хотя в комнате никого не было — он вдруг, сам не понимая зачем, потянулся к стакану. Взял его в ладонь. Вода была ледяная. Словно кто‑то всё ещё держал её только что. Он молча поставил стакан обратно и шепнул в темноту палаты: — Я… накормил тебя. Чай и хлеб. Вчера. Запомни это. И иди. Ты… свободен. --- За окном тихо щёлкнуло стекло, ветер завыл в щели рамы. Генри выпрямился, пригладил китель и, не оглядываясь больше на пустую койку, вышел из палаты. Шаги его глухо растворились в коридоре. И только стакан тихо звякнул на тумбочке — будто кто‑то всё же снял с него свой холодный мёртвый пальчик.