Что за здесь происходит!?

Он вышел в коридор. Дверь палаты тихо закрылась за его спиной, и Генри глубоко вдохнул, пытаясь стряхнуть это мерзкое чувство холода, что забралось под кожу. Шаг. Ещё шаг. Ничего. Тишина. И вдруг — со звоном, как выстрел, двери в конце коридора сами распахнулись настежь, ударившись о стены. Генри вздрогнул и остановился. Фонарик выхватил из тьмы длинные тени от коек и пустых носилок. И тогда он увидел: в дальнем углу швабра, оставленная санитаркой у стены, вдруг дёрнулась. Словно кто‑то невидимый сжал древко и медленно потянул его вниз. Она покачнулась и скрипя упала на пол. > — …генри… генри… Он оглянулся — но за спиной было пусто. А коридор вдруг наполнился дрожащим светом — приборы, которые давно были выключены, сами включились, мониторы замигали зелёными огоньками, раздался резкий писк ЭКГ, будто кто‑то задыхался. Генри попятился, прижимая фонарь к груди. И… увидел. На стене висело большое зеркало. То самое, которое утром сняли и облокотили на стену внизу коридора. Но теперь оно стояло там, где и раньше. Он смотрел на своё отражение — но в отражении был… не совсем он. Форма чуть кривилась, глаза казались темнее, чем должны быть. И то отражение шевельнулось на полсекунды раньше, чем он сам. > — …Генри… — А‑а‑а! — вырвалось из его груди с хриплым эхом. Он шарахнулся в сторону и, не разбирая дороги, забежал в ближайшую открытую палату. Внутри было пусто, тишина. Он бросился к шкафу у стены, прижался к нему плечом, тяжело дыша. Пальцы сжали край дверцы. И в этот момент дверца под его рукой хрустнула, просела — и внезапно вся створка шкафа распахнулась, увлекая его за собой. Он не успел даже вскрикнуть, как нога зацепилась за край полки, и он рухнул прямо внутрь. Внутрь — куда‑то дальше, чем можно было ожидать от обычного больничного шкафа. --- Когда он поднял голову, свет фонарика уже слабо дрожал в его ладони. Только вот вокруг… была уже не та палата. Генри тяжело дышал, прижимаясь к холодным деревянным полкам шкафа. Свет фонарика дрожал в пальцах, выхватывая только пыль и ржавые ручки ящиков. Шум в ушах был таким сильным, что он даже не сразу понял, что в коридоре кто‑то идёт. Шаги. Ровные. Тяжёлые. Военные сапоги. И тут же голос, низкий и строгий, прямо у дверцы шкафа: > — …Генри… Дверца со скрипом приоткрылась — и в щель он увидел высокую фигуру в выцветшей военной форме. Фуражка закрывала глаза. Пальцы — сухие, белые — потянулись к ручке, распахнули дверцу шире. Генри всхлипнул, зажмурился и прикрыл лицо ладонями, словно это могло его спасти. Сердце грохотало так, что казалось, оно сейчас вырвется. Он выскочил из шкафа рывком, неловко споткнувшись о порог, вылетел в коридор и побежал, не оборачиваясь. > — Эй, Генри! Стой, чёрт тебя подери! — донеслось вдруг уже у выхода из палаты, знакомым, хриплым голосом. Он застыл на месте, резко оглянулся. В проёме стоял Флиппи, облокотившись плечом о дверной косяк. Форма на нём была та самая — военная, старая, с выгоревшими погонами. Он хмыкнул и качнул головой: — Ты чего тут вытворяешь? Это ж мой шкаф. Он небрежно кивнул подбородком на распахнутую дверцу, а потом насмешливо прищурился: — Прятался от кого? Или проверял, насколько там пыльно? Генри только выдохнул и прикрыл глаза, облокотившись на стену, пытаясь вернуть дыхание. Щёки горели, пальцы дрожали. — …Ты… ты идиот… — хрипло выдавил он, но в голосе всё равно слышалась лёгкая, обречённая улыбка. Флиппи пожал плечами, подошёл к нему и спокойно похлопал по плечу: — Ну чего ты, Генри. Я ж сказал: шкаф мой. Ты в любое время заходи. Генри только помотал головой и, не в силах подобрать слова, прошёл мимо него обратно на пост. А за спиной ещё долго слышался хрипловатый смех Флиппи, эхом отдающийся в коридоре. Генри вернулся на пост. Сел за стойку. Пальцы всё ещё дрожали, когда он отодвинул в сторону фонарик и уставился в стопку медкарт перед собой. Тёмный коридор за его спиной казался теперь длиннее, чем прежде. Пустой, но не до конца. Он почти слышал — почти — как там, за углом, скрипит швабра. Словно кто‑то всё ещё таскал её туда‑сюда, невидимый и терпеливый. Он взглянул на часы — половина третьего. До утра оставалось бесконечно много. Каждая секунда капала вместе с капельницами в палатах. Он боялся даже моргнуть. Краем глаза он видел, как где‑то за стеклянной дверью снова мигнул аппарат, замерцали лампочки, сами по себе. Он выпрямился, стиснул локти на столе и постарался не показывать страх. "Это Флиппи," — внушал он себе. "Конечно, это он. Дурацкие шуточки. Швабру двигает, шкафами хлопает, лампочки щёлкает. Фауст, может быть, тоже замешан. Они всегда любят… играть со мной." Но чем дольше он смотрел в тёмный коридор — тем яснее понимал, что в его отражении, в зеркале… это не Флиппи. И слишком высокий силуэт в шкафу был… не Флиппи. Он сглотнул и закрыл глаза, едва слышно пробормотав себе под нос: — …неужели это… тот военный?.. --- До самого утра он так и не пошевелился. Сидел, сцепив пальцы на столе, не сводя взгляда с коридора. Краем глаза он снова и снова замечал движение в темноте: тень, словно чьи‑то шаги, скрип швабры, тихий щелчок кнопок на выключенных аппаратах. Но он не вставал. Не проверял. Только слушал и ждал, пока за окнами наконец забрезжит первый холодный рассвет. Он чувствовал, что если сейчас встанет и пойдёт туда — больше не вернётся. --- А где‑то в конце коридора шёпот всё ещё звучал, сдержанный, хриплый, тянущийся: > — …Генри…