Султаном стал шехзаде Селим

            В выкрике Анастасии не было различий между словами «его» и «её», поэтому от окна отскочила не только Хюррем.             Севинай, мгновенно подхватив Бриэлль на руки, тоже отбежала в сторону.             Хазиме, на всякий случай, подняла с пола Шамиля.             А в дверь за их спинами влетели две служанки.             И все вместе, панически-настороженно, стали смотреть на не менее испуганную Нурбахар.             Первой, тихим, почти дрожащим голосом, заговорила Хюррем:             — Что ты увидела?             И в ответ, через слишком долгие десять секунд, послышалось немного неуверенное:             — Ничего...             Хюррем и Хазиме переглянулись.             Потом повернули головы к служанкам.             А служанки повернулись к Нурбахар.             Но княжна в это время была в Германской империи, в городе Дармштадт, на родине мама́.             Был май 1873-го года.             Девятилетняя Виктория, восьмилетняя Элизабет и шестилетняя Ирен листали книги.             Четырёхлетний Эрнст и двухлетний Фридрих гонялись друг за другом по комнате.             А одиннадцатимесячная Аликс, едва научившаяся ходить, пыталась к ним присоединиться.             Маленький Фридрих, которого все звали не иначе как Фритти, был болен гемофилией. Но сам он этого, естественно, не понимал. И окружающие тоже не до конца понимали, что значит это далёкое и сложное слово «гемофилия».             Поэтому Фритти на какую-то долю секунды остался без присмотра. Вылез по стулу на подоконник. И вывалился из окна.             После чего умер от внутреннего кровотечения.             Аликс не помнила Фритти живым. Но он на протяжении всей жизни был рядом. И в немецком языке как раз был подходящий термин, который это описывал: «полтергейст» — «отголосок духа».             Фритти жил в материнских рыданиях, которые сменялись внезапными улыбками.             В недетских глазах старших детей.             В страхах и тревогах слуг.             Фритти был рядом, когда у Алексея закровоточил пупок.             И стоял рядом во время первого приступа гемофилии.             Интересно, знали ли те люди, которым хватало наглости осуждать Александру Фёдоровну за отчаянные попытки спасти больного сына, что на свете однажды жил маленький мальчик по имени Фритти, который истёк кровью на глазах у своей матери?             Анастасия, возвращаясь из Дармштадта в Стамбул, заморгала глазами, и увидела перед собой кучу напуганных взрослых.             Которым, впившись взглядом в Ису, сказала:             — Он мог упасть с окна и удариться.             Но взрослых это не успокоило.             Минут сорок спустя во дворец Ибрагима примчались валиде и Сулейман.             Стали расспрашивать Анастасию о том, что она видела.             И им княжна добавила, что Иса мог не просто упасть, но и умереть от этого.             До дрожи в голосе испуганные Сулейман и валиде что-то ответили.             Но княжны в Нурбахар уже не было: она снова уехала, только теперь в Петергоф.             В ту из его комнат, где Александра Фёдоровна хранила фотографии Фритти и малышки Мэй, которая умерла в четыре года от дифтерии.             Анастасия не знала, насколько это справедливо, но та комната казалась ей комнатой страхов бедной мама́, которые та насобирала на протяжении своего детства и привезла с собой.             В самую большую в мире империю.             Княжна понимала, что и сама приехала не с пустыми руками:             У неё были свои страхи.             Своё мировоззрение.             Своё представление о хорошем и плохом.             Но она, в отличие от мама́, была святым пророком, любое слово которого вызывало всеобщую панику.             Поэтому Анастасия могла бы парой слов исправить странную османскую систему престолонаследия.             Ведь все видения являлись исключительно ей одной.             Следовательно, ей ничего не мешало просто придумать очередное божественное послание.             Ничего, кроме бога.             И это препятствие было для княжны непреодолимым.                          Потому жизнь империи протекала в привычном темпе.             Двенадцатого октября 1530-го Эбру, по мусульманскому календарю, незаметно исполнилось три.             А позже, пятого декабря, Шамилю исполнилось два.             Что в мусульманской традиции было особенной датой, так как в религиозных текстах было указано, что детей нужно кормить грудью до двух лет.             Но Шамилю было плевать на святой Коран и законы Аллаха.             Он решил по-своему, сказав твёрдое:             — Нет! Хочу!             И Анастасию это слегка позабавило.             А всех остальных ничуть не удивило, потому что святой Иса, которому было три с половиной, всё ещё питался грудью.             Хотя и вряд ли потому, что сам не хотел бросать.             За него этого захотела Хюррем.             А Иса вообще не умел ничего хотеть.             По крайней мере так, как это делали другие дети.             Двадцать пятого декабря, в Рождество, Анастасия с Исой уже привычно были у конюшни.             Но в это Рождество княжна долго рассказывала Исе про зиму и снег.             Потом заговорила о них с Мустафой.             И с Сулейманом.             И со своими учителями, расспрашивая у них, в каких странах больше всего снега и самая красивая зима.             Чтобы интерес к Москве и московскому князю не выглядел слишком странным.             Январь 1531-го выдался холодным и был не очень подходящим для путешествий.             Поэтому Анастасия выжидала потепления, прежде чем отправить в Москву исследовательскую экспедицию.             И надеялась побывать в её составе.             Поэтому уже более полугода спрашивала у бога, не против ли он её поездки в Москву.             В святую православную Русь.             К церкви Рождества Пресвятой Богородицы.             И к православному князю.             Ну разве православный бог может быть против этого?             Анастасия надеялась, что нет.             Но боялась строить воздушные замки.             И всё же, хотя погода к февралю чуть улучшилась, княжна не спешила никого никуда отправлять.             Надеясь, что бог вот-вот ответит.             Ни сегодня, так завтра.             Или послезавтра.             Или может послепослезавтра...             Погода к середине февраля была по-весеннему тёплой.             А Анастасия сидела под деревом в диком саду Ибрагима и смотрела в небо.             Она, конечно, понимала, что у бога есть свои планы, в которые, наверное, никак не вписывается поездка мусульманской Нурбахар в православную Москву.             Но всё равно чувствовала себя десятилетним ребёнком, который не хотел принимать «взрослые» аргументы, и раз за разом спрашивал:             Почему?             Ну почему мне нельзя в Москву?             Почему?             Двадцать восьмого февраля, за день до годовщины гибели императора Александра II, из стамбульского дворца выехало несколько турков.             Перед которыми стояла странная, но полученная от самого султана задача:             Узнать имена и возраста детей московского князя.             А Анастасия тем временем, во дворце на противоположном конце города, наблюдала за Ибрагимом.             Он сидел на полу, рядом с Шамилем, и рассматривал рисунки животных.             — Я видел такого, — он повернул к сыну изображение льва, — когда был в Египте.             — Хочу!             — Обязательно, — Ибрагим улыбнулся и поцеловал Шамиля в чёрную макушку, — как только подрастёшь.             Княжне было странно это признавать, но ей нравилось наблюдать за Ибрагимом.             И она даже не знала, как давно это началось.             Возможно, уже в первые годы, как только она увидела его симпатию к европейской культуре?             Может поэтому он стал единственным человеком, который после смерти Хатидже вызвал у Анастасии жалость?             А его умилительная забота о сыне и дикий сад лишь усилили те изначальные чувства?             Следующим значимым событием в жизни дворца и Анастасии должен был стать праздник в честь отъезда Мустафы и Махидевран в Манису.             Его планировалось провести в конце марта или начале апреля, за пару недель до рамадана, чтобы Мустафа попал в Манису перед началом поста и поучаствовал в нём в качестве наместника.             В гареме уже обсуждались гости.             Портные снимали мерки для будущих нарядов.             А Анастасия ничего не могла с этим сделать.             Иса, конечно, был для неё роднее. Но Мустафа умел разговаривать. И был чуть ли не единственным её собеседником на протяжении пяти с половиной лет.             Княжна снова чувствовала, что жизнь отбирает у неё то, что вовсе не хочется отдавать.             Но утром девятнадцатого марта, за шесть дней до дня рождения тёти Ксении, Анастасию перестал волновать отъезд Мустафы.             Потому что она, впервые за почти что два с половиной года, увидела ещё один божественный сон.             Который требовал незамедлительного похода к Сулейману, и должен был поднять на уши весь дворец, потом всю империю, а потом и весь мир.             Но княжна, хотя и понимала всю серьёзность ситуации, не спешила ничего делать.             А просто сидела на кровати, смотрела в окно, и думала о своём дорогом папа́.             Точнее, о его коронации, во время которой, на Ходынском поле, случилась та страшная давка, и в результате погибло больше тысячи человек.             Этот факт странным образом давал Анастасии ответ на вопрос почему, как и главное когда умер шехзаде Мустафа из «оригинального» варианта мировой истории.             В середине июля 1541-го ему было двадцать шесть лет, и его казнили, потому что он оказался лишним наследником для нового султана.             И вместе с ним, возможно, в тот же день, казнили тринадцатилетнего шехзаде Ису.             Значит, султаном стал семнадцатилетний шехзаде Селим — тут без вариантов.