Глава 7: Зеркало в Бездне

Слова Борисова повисли в сыром воздухе подвала, тяжелые, как свинцовые гири. *"Ту самую зайку..."* Они не просто ударили Воронова – они вывернули его душу наизнанку, оставив холодную, зияющую пустоту. Мир сузился до яркого пятна фонарей в руках Борисова и Вари, выхватывающих из мрака его собственное лицо, должно быть, похожее на маску шока и непонимания. Звук дождя снаружи превратился в глухой, непрерывный гул, заполняющий череп. – Что? – его собственный голос прозвучал чужим, плоским, лишенным интонаций. Он видел, как Варины глаза, широко раскрытые, метались от его лица к пятну крови на полу, к нарисованному глазу на стене, к кувалде, к месту, где только что стоял Антон – теперь там была только пустота и шевелящиеся от сквозняка тени. В ее взгляде читался не просто профессиональный интерес, а нарастающий ужас и попытка сложить невообразимый пазл. – Заяц, Лёха, – повторил Борисов, его голос был напряженным, сдавленным. Он шагнул ближе, блокируя собой вид на жутковатый угол с куклами, словно пытаясь оградить Воронова – или себя? – от этой картины. – Маленький, плюшевый, с одним оторванным ухом. Ты же говорил, он был с ней... тогда. Его нашли. В руке. У третьей жертвы. Во дворе дома №9. Прямо под окнами. Воронов почувствовал, как подкашиваются ноги. Он уперся спиной в холодный, покрытый инеем металл станка, тот самый, за которым прятался Антон. Заяц. Его Полинкин заяц. Пропавший вместе с ней. Никогда не найденный. Как это *вообще* возможно? Его мозг отчаянно пытался найти логику, рациональное объяснение – подбросили? Украли из вещественных? Но дело дочери было закрыто, вещи... их не было. Или были? Он не помнил. Провал. Черная дыра там, где должны быть воспоминания. – Ты... уверен? – прошелестели его губы. – Может, похожий... – Твой вензель, Лёха, – Борисов перебил его, и в его глазах читалась мука. – Внутри, на бирке. Ты сам его вышивал, помнишь? Говорил, дочка просила... "Чтобы зайка знал, чей он". Это он. Стопроцентно. Этот последний довод добил. Воронов закрыл глаза. Перед веками всплыл образ – крошечные пальчики, держащие игрушку, его собственные руки, неуклюже орудующие иголкой, смех Полины... И тут же – темнота, крик, бесконечный поиск, пустота. И вот теперь – заяц. В руке мертвой женщины. На *его* улице. Рядом с *его* домом. Время словно сплющилось, прошлое и настоящее слились в одну кровавую ленту. – Когда? – спросил он, открыв глаза. Взгляд его был пустым, направленным куда-то сквозь Борисова. – Минут сорок назад. Максимум час, – ответил Борисов, пристально наблюдая за ним. – Тело еще теплое. Мы как раз сюда ехали, когда звонок поступил. Варя... она первой на месте была. Воронов медленно перевел взгляд на журналистку. Она стояла, бледная как полотно, прижимая диктофон к груди, словно щит. Ее глаза, огромные и испуганные, не отрывались от него. – Я... я шла к вам, – заговорила она, голос дрожал. – Хотела поговорить о... о том, что вы нашли вчера. О символах. Потом услышала крики во дворе... – Она сглотнула. – Это была... Анжелика. Та, что снимает комнату в доме №9. Она... лежала. И этот заяц... Он был так... неестественно вложен ей в руку. Как будто... подарок. Или насмешка. *Анжелика.* Имя врезалось в сознание. Женщина с темным прошлым, пытавшаяся начать заново. Которая, по словам "Профессора", *"знала одну из жертв по прошлой жизни"*. И теперь она мертва. С зайцем его дочери. В его дворе. В то время, когда он... Где он был час назад? Воронов почувствовал, как холодный пот выступил на спине. Он машинально потянулся к карману пальто, к бутылке. Спасительное жжение. Но пальцы наткнулись на смятый листок. Рисунок Антона. Он вытащил его. Угольные линии расплылись от влаги и его собственного пота, но силуэт на боку, вывернутая рука, символы – все еще читались. *Вчерашняя дата.* Предвидение? Или... инструкция? Он показал рисунок Борисову, не глядя на него. – Антон. Дал это вчера. Перед вторым убийством. Борисов взял листок, его лицо стало каменным. Вари привстала на цыпочки, пытаясь разглядеть. – Боже... – прошептала она. – Это же... точь-в-точь как... – Как первый труп. Да, – резко закончил Борисов. Он посмотрел на пятно крови, на нарисованный глаз, на кувалду. Его взгляд стал жестким, профессиональным. – Где мальчишка? Где Костя? – Антон... испугался вас. Убежал туда, – Воронов махнул рукой вглубь подвала. – Костю... не видел. Только его плач. Или... – он запнулся, – или Антона? Я не понял. И кровь. Свежая. И этот знак. Борисов кивнул оперативнику, который спустился следом за ним. Тот, щелкнув мощным фонарем, двинулся вглубь подвала, туда, где скрылся Антон. Сам Борисов подошел к пятну крови, присел, достал перчатки и пробирку для проб. – Глаз... – пробормотала Варя, подойдя к стене. Она сняла на телефон зловещий рисунок. – Это не ритуальный символ убийств. Это... что-то другое. Как будто кто-то отметил место. Или... наблюдает. – "Он смотрит. И учится", – автоматически процитировал Воронов слова "Профессора". Он почувствовал, как слова обретают жуткую буквальность. Борисов поднялся, держа пробирку с темной субстанцией. – Кровь. Свежая. Человеческая. Группу определим позже. – Он посмотрел на кувалду. – А это что? Твоя находка? – Она лежала тут. Чистая. С пятнами. – Воронову стоило огромных усилий говорить спокойно. Внутри все кричало. *Где я был час назад? Что я делал?* Борисов кивнул криминалисту, который начал фотографировать кувалду, место, где она лежала, занавеску с куклами. Оперативник вернулся из темноты. – Мальчишки нет, капитан. Задний выход из подвала открыт – лаз в канализационный коллектор. Следы грязи свежие. Ушел, видимо. А там... – он махнул головой в сторону угла за ящиками, – следы волочения. Крови немного. Похоже, кого-то тащили к тому лазейке. Не тяжелого. Или... не сопротивлявшегося. *Косту.* Мысль пронеслась в голове Воронова. Неуклюжего, грузного Косту тащили? Убили? Или он ушел сам, раненый? Но зачем в коллектор? И причем тут Антон? И самое главное – при чем тут *он*, Воронов, и заяц его дочери? – Лазаревич! – Борисов рявкнул в рацию. – Говорил с Мариной? Антон дома? Через паузу в рации ответили: – Отрицательно, капитан. Марина в истерике. Говорит, Антон не вернулся после того, как Воронов ушел. Искала везде в доме. Борисов медленно повернулся к Воронову. В его взгляде не было обвинения. Пока. Была тяжелая, неподдельная тревога. И вопрос. – Лёха... – он начал осторожно. – Ты где был? Последний... час? Полтора? Вопрос, которого Воронов боялся больше всего. Он попытался восстановить хронологию в голове. После разговора с Мариной... Он пошел в подвал. Нашел Антона. Услышал плач... Или это был Антон? Потом нашел кровь, знак... Сколько времени прошло? Полчаса? Сорок минут? А до этого? Он шел от дома №11... Зашел в подъезд №7, нашел рисунок... Потом разговор с Варей... Потом к Марине... Временные отрезки расплывались, сливались. Провалы? Или просто стресс? – Я... – он начал, чувствуя, как голос подводит. – После Марины... пошел сюда. Прямо сюда. Искал... Костю. Потом нашел Антона. И... все это. – Он махнул рукой вокруг. – Не знаю, сколько времени... Думаю, не больше сорока минут. – А до того? – не отступал Борисов. – От дома №11 сюда? Где был? Воронов задумался. Путь был короткий. Минут десять? Но он помнил... остановку. Возле обшарпанной стены. Где он... прислонился? Закрыл глаза? Отключился? Насколько? Он помнил вкус водки во рту. Он пил? Да, пил. Когда? До Марины? После? Провал. Черное пятно. – Шел... – выдавил он. – Может, остановился... на минуту. Не помню. Борисов смотрел на него, и в его глазах появилось что-то новое. Не подозрение. Гораздо хуже. Жалость. И страх. Страх за друга, который теряет связь с реальностью. – Ты... пил сегодня, Лёха? – спросил он тихо, так, чтобы Варя не услышала, но она стояла рядом, и ее взгляд стал пронзительным. Воронов хотел соврать. Но соврать Борисову? После всего? Он кивнул. Один раз. Коротко. – До Марины. Чекуху. – Он потянулся к карману, вытащил почти пустую плоскую бутылку. Доказательство его слабости. Его возможного алиби... или улики. Борисов вздохнул, словно с него сняли тяжесть, но тут же на его лицо легла еще более мрачная тень. Алкоголь. Провалы в памяти. На месте преступления – вещь, связанная с его личной трагедией. И он, Воронов, не может толком объяснить, где был в критическое время. – Ладно, – сказал Борисов резко, переключаясь в режим действия. – Лазаревич, организуй поиск Антона и Косты. Весь квартал, коллектор, соседние улицы. Срочно! Семенова, – он повернулся к Варе, – вы с нами. Никаких записей пока. Никаких звонков. Понятно? Это не для прессы. Пока. Варя кивнула, слишком потрясенная, чтобы спорить. Она смотрела на Воронова, и в ее глазах читался немой вопрос: *"Неужели... он?"* – А ты, Лёха, – Борисов положил тяжелую руку ему на плечо. Воронов почувствовал, как дрожь пробежала по его телу под этим прикосновением. – Ты со мной. На место. Сейчас. Ты должен... увидеть. "Увидеть". Это слово прозвучало как приговор. Увидеть труп. Увидеть зайца. Увидеть неопровержимое доказательство того, что его кошмар не просто вернулся – он стал физической реальностью, и он, Алексей Воронов, находился в самом его эпицентре. Или был его источником? Он позволил Борисову вывести себя из подвала. Поднимаясь по лестнице, он чувствовал на себе взгляды: жесткий, оценивающий взгляд оперативника; испуганный, аналитический взгляд Вари; и самый тяжелый – взгляд Борисова, полный тревоги и невысказанной боли. Дождь хлестал по лицу, но он его не чувствовал. Внутри горел лед. Он смотрел на свои руки, идущие по бокам. Чистые. Но ему чудилось, что они в крови. В крови Анжелики? В крови Косты? В крови его дочери? Они подошли к дому №9. Во дворе, под унылым светом единственного уцелевшего фонаря, уже стояли машины, мигалки отбрасывали на мокрые стены домов судорожные тени. На земле, накрытая брезентом, лежала фигура. Рядом стоял криминалист, держа в руке прозрачный пакет с доказательствами. Внутри пакета, тускло поблескивая одним стеклянным глазком, сидел маленький, грязный плюшевый заяц. С одним оторванным ухом. Борисов остановился, давая Воронову подойти. Воронов сделал шаг. Еще один. Его ноги были ватными. Он увидел край брезента, мокрый асфальт, лужи, отражающие мигающий красный свет. И тогда криминалист, словно по сигналу, осторожно отогнул край брезента у головы жертвы, чтобы показать... не лицо. Что-то другое. Руку. Женскую руку, мертвенно-бледную, сведенную в неестественной судороге. И в этой руке, словно вмерзший в лед, был зажат тот самый пакет с зайцем. Но это было не главное. Главное было на запястье, чуть выше сведенных пальцев. На коже, аккуратно вырезанный острым лезвием, был нарисован символ. Тот самый, что на телах первых жертв. И тот самый, что был на рисунке Антона. Знак убийцы. Воронов замер. Его взгляд скользнул с символа на пакет с зайцем. Потом – на свои собственные руки. И в этот момент он *увидел*. Не на коже. Нет. На манжете своего собственного поношенного пальто. Еле заметное, темное пятнышко. Маленькое. Почти невидимое. Как брызга. Темно-красное. Засохшее. Или свежее? Он не помнил, откуда оно. Он не помнил *многого*. Он поднял глаза и встретился взглядом с Борисовым. В глазах напарника не было вопроса. Там была леденящая душу, окончательная *уверенность*. Уверенность не в вине Воронова, а в том, что он *знает*. Знает правду, которая сейчас рвется наружу из его собственной, разрушенной памяти. И эта правда была страшнее любого внешнего врага. Воронов открыл рот, чтобы что-то сказать. Оправдаться? Признаться? Но из горла вырвался только сдавленный, бессмысленный стон. Мир вокруг поплыл, цвета смешались в серо-кровавую муть, звуки заглушил нарастающий, безумный звон в ушах. Он видел, как Борисов делает шаг к нему, его рука тянется, чтобы поддержать, но все удаляется, темнеет. Последнее, что он осознал перед тем, как тьма поглотила его полностью – это взгляд Вари Семеновой. Не испуганный. Не осуждающий. А... понимающий. Словно она уже сложила пазл. И картина, открывшаяся ей, была настолько чудовищной, что даже ее журналистское любопытство утонуло в бездонной жалости и ужасе. И в этом взгляде было зеркало его собственной, только что осознанной бездны.