Глава 8: Чернила Памяти

Сознание вернулось волнообразно, принося с собой неясные ощущения до того, как вернулись образы. Холодная, жесткая поверхность под спиной. Резкий запах дезинфекции, перебивающий привычные запахи сырости и нищеты. Гул чужих голосов за стеной – сдержанный, профессиональный. И всепроникающая, глухая тишина внутри, как после взрыва, оглушившего все чувства. Воронов открыл глаза. Потрескавшийся потолок с отслаивающейся штукатуркой. Тусклый свет лампы под абажуром из пожелтевшей газеты. Он узнал это место – крошечный медпункт при участке на соседней улице. "Стационар" для пьяниц, мелких хулиганов и тех, кому стало плохо на службе. Его притащили сюда Борисов и оперативники после обморока во дворе дома №9. *Обморок.* Словно удар хлыстом. Память рванулась назад, обжигая: мигалки, мокрый асфальт, брезент, отогнутый край... Мертвая рука, сжимающая пакет с плюшевым зайцем. Символ на запястье. И... пятно. Темное, крошечное пятно на *его* манжете. Взгляд Борисова. Не вопрос. Приговор. Он резко сел. Голова закружилась, в висках застучало. На нем не было пальто. Только рубашка, расстегнутая на груди, грязная и мятая. Он инстинктивно схватился за левый рукав. Ткань была чистой. Выстиранной? Или... осмотренной? Его пальто висело на спинке стула рядом с кушеткой. Он впился в него взглядом, ища то самое место на манжете. Темное пятно. Оно было там. Маленькое, но отчетливое. Как клеймо. Дверь скрипнула. В проеме стоял Борисов. Его лицо было изможденным, как будто он не спал неделю. В руках он держал не папку с делами, а... тонкую, потрепанную тетрадку в синем коленкоровом переплете. Знакомую. Очень знакомую. – Очнулся, – произнес Борисов негромко, без интонации. Он вошел, прикрыл дверь. Его движения были медленными, усталыми. – Как себя чувствуешь? Воронов не ответил. Его взгляд был прикован к тетради. Его собственный почерк мелькал на раскрытой странице. Это был его старый рабочий блокнот. Тот, что он вел... когда? После трагедии с Полиной? Да. Он пытался записывать мысли, идеи по делу, бредовые догадки во время запоев... Потом забросил. Где он ее нашел? – Где пальто? – хрипло спросил Воронов, игнорируя вопрос. – В криминалистике, – ответил Борисов прямо. Он подошел, сел на табурет рядом с кушеткой. Поставил тетрадь на колени. – Пятно. Кровь. Предварительно – группа совпадает с кровью Анжелики. Окончательно – через пару часов. – Он помолчал, глядя куда-то мимо Воронова. – Игрушка... заяц. Твоя. Отпечатки... твои. Старые, новые... смесь. И свежие. На пакете, на игрушке. Каждое слово било как молот. Воронов чувствовал, как стены медленно сдвигаются, сжимая его в тисках неопровержимых улик. Его кровь (или та, что с его пальто) на месте преступления. Его игрушка. Его отпечатки. И он не может вспомнить, где был. – Я не... – начал он, но голос предательски сорвался. *"Не убивал"?* Но доказательства кричали обратное. *"Не брал зайца"?* Но отпечатки были. *"Не знаю, как кровь попала на меня"?* Звучало как жалкая ложь. – Лёха, – Борисов наклонился вперед, его голос стал тише, но жестче. – Где ты был? Конкретно. От момента, как ушел от Марины, до того, как мы нашли тебя в подвале. Шаг за шагом. Вспоминай. Это критично. Воронов зажмурился. Он пытался проткнуть туман в голове. Путь от дома Марины (№13) до подвала дома №7. Короткий. Минут десять неспешным шагом. Он шел... мимо обшарпанной стены гаража. Остановился. Прислонился. Голова кружилась. От водки? От усталости? От... чего-то еще? Он помнил вкус металла во рту. Сухость. Он... достал бутылку? Допил остатки? Да. Потом... темнота. Провал. Потом – он уже в подвале. Слышит плач. Находит Антона. Кровь. Знак. Как будто кусок пленки вырезан. – Шел... – он начал снова, голос прерывался. – Остановился у гаража... Выпил... остатки. Потом... ничего. Потом я уже в подвале. У Косты. Нашел Антона. И кровь. И глаз на стене. – Он открыл глаза, в них читался немой вопрос и отчаяние. – Олег... я не помню. Провал. Как тогда... как после Полины. Борисов смотрел на него долгим, тяжелым взглядом. В его глазах боролись дружба, профессиональный долг и ужасающая догадка, которая становилась все более неопровержимой. – Провал, – повторил Борисов без эмоций. Он взял тетрадь с колен, раскрыл ее где-то в середине. – Вот. Читай. Он протянул тетрадь Воронову. Тот взял ее дрожащими руками. Страницы были исписаны его же неровным, иногда пляшущим от дрожи или опьянения почерком. Даты. Обрывки фраз. Имена подозреваемых по делу дочери, давно отпавших. Бессвязные мысли. И вот... он увидел. Запись. Датированная... *вчерашним* числом. Вечером. Время примерно... через час после второго убийства. Почерк был узнаваемо его, но более ровный, собранный. Зловеще собранный. **"Символы работают. Они видят. Чувствуют страх. Второй подтвердил – страх притягивает его. Как мотылька. Но эхо слабое. Не то. Не *ее* страх. Нужно громче. Ближе. Знакомее. Анжелика... Она знала ту... продажную тварь. Она смеялась тогда. Когда Полина... Нет, не смеялась. Молчала. Как все. Молчание – согласие. Молчание – вина. Она здесь. На 52-й. Прячется. Думает, что чиста. Но улица помнит. *Я* помню. Завтра. Двор. Под окнами. Чтобы видели. Чтобы *он* видел. Игрушка... ключ. Она откроет дверь. В прошлое. В правду. Или... в бездну. Не важно. Лишь бы эхо стало криком. Лишь бы *Он* услышал."** Воронов читал, и каждая буква впивалась в мозг как раскаленная игла. Это был его почерк. Его слова. Его... план? Описание будущего убийства Анжелики. Мотив – мнимая связь с прошлым, с его дочерью (она "знала" первую жертву, но не Полину! Бред!). Указание места – двор, под окнами. Упоминание игрушки – "ключ". И главное – обращение к некому "Он". Кто "Он"? Убийца дочери? Призрак? Или... его собственная темная половина, диктующая текст? Рука Воронова дрожала так сильно, что тетрадь выпала у него из пальцев на одеяло. Он смотрел на Борисова, и в его глазах отражался абсолютный, животный ужас. Ужас не перед обвинением, а перед собой. Перед тем, что жило внутри него и вырвалось наружу в этих строчках. – Это... не я, – прошептал он, но в его голосе не было убежденности, только отчаяние. – Я не писал этого... Я не мог... – Тетрадь нашли у тебя дома, Лёха, – сказал Борисов тихо. Он не поднимал голоса, не давил. Его спокойствие было страшнее крика. – В тумбочке. Под бельем. Отпечатки – твои. Только твои. И почерк... экспертиза подтвердит. – Он наклонился, поднял тетрадь. – "Провал", говоришь? А это что? Это не провал, Лёх. Это... инструкция. Или отчет. – Но я же... я был в подвале! – попытался найти лазейку Воронов. – Антон видел меня! Кровь Косты... Кувалда... – Время, Лёха, – перебил Борисов. – Время убийства Анжелики – примерно за час до того, как мы нашли тебя в подвале. Ты говоришь, провал был *после* того, как выпил у гаража. Гараж – это пять минут от дома №9. У тебя был час. Целый час. – Он посмотрел прямо в глаза Воронову. – Где Антон? Где Костя? Что *на самом деле* ты делал в том подвале до того, как мы спустились? Может, не искал, а... прятал? Или убирал следы? Вопросы висели в воздухе, тяжелые и неумолимые. Воронов не знал ответов. Его память была дырявым решетом. Он помнил плач (чей?), кровь (чью?), кувалду (орудие чего?), знак глаза (кем нарисован?). И страшный рисунок Антона, предсказавший первое убийство. Антон, который теперь пропал. Костя, которого, возможно, убили. Или ранили и утащили. – Я не убивал Косту, – выдавил он. Это была единственная мысль, в которой он был хоть чуть-чуть уверен. Но был ли уверен на самом деле? – Кровь в подвале – тоже человеческая, – сказал Борисов. – Пробы взяты. Ждем группу. И поиск Антона и Косты идет. – Он встал. – Ты остаешься здесь, Лёха. Пока. Не как подозреваемый. Пока. Как... как пострадавший. И как ключевой свидетель. Мне нужно... разобраться. Со всем этим. Он показал на тетрадь. В его глазах была неподдельная боль. Боль за друга, который, возможно, был монстром. И страх. Страх перед тем, что ему придется делать дальше. – Олег... – начал Воронов, но Борисов уже повернулся к двери. – Отдыхай. Вызывай врача, если плохо. Я... вернусь. Он вышел, закрыв за собой дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел. Не запирал ли Борисов его? Или просто закрывал от посторонних? Воронов остался один. В тишине медпункта, нарушаемой только отдаленными голосами из коридора. Он сидел на кушетке, смотря на свои руки. Чистые руки. Но на них были невидимые пятна крови Анжелики. И чернильные следы от его же собственного, безумного послания из прошлого. Тетрадь лежала рядом, как обвинительный акт, написанный его рукой. Он схватил ее снова, лихорадочно листая страницы. Надо найти еще что-то! Оправдание? Подсказку? Признак того, что это подстава? Но страницы пестрели его же мыслями, все более мрачными, все более бессвязными, все чаще – с отсылками к "Нему", к эху, к ритуалам, к наказанию виновных. И были рисунки. Схематичные. Углем. Как у Антона. Символы. Похожие на те, что на телах. И... глаза. С вертикальными зрачками. Как в подвале. Он долистал до последней заполненной страницы. Запись была сделана... сегодняшним утром? Почему он ее не помнил? Почерк нервный, рваный. **"Он близко. Чувствую. В подвале. Там где тени глубже. Глаз на стене – знак. Его знак? Или мой? Путаюсь. Костя... знает? Видел? Слышал? Молчит. Всегда молчит. Но молчание кричит. Нужно... поговорить. Заставить говорить. Или... замолчать навсегда? Эхо слишком громкое. Слишком много знаков. Антон... мальчишка. Рисует. Видит слишком много. Опасный свидетель? Или... следующий ключ? Голова раскалывается. Туман. Страшно. Но Он ведет. Или... это я веду Его? Кровь... на руках. Чья? Не помню. Не хочу помнить. Нужно... очиститься. Огонь? Вода? Или... новая кровь? Он подскажет. Он всегда подсказывает. Когда туман сгущается..."** Воронов отшвырнул тетрадь, как раскаленный уголь. Его тошнило. Это был он. Его мысли. Его страхи. Его... планы? В бреду? В состоянии "провала"? Но как тогда они оказались на бумаге? Кто этот "Он", который "вел"? Голос в его голове? Или... реальный человек, манипулирующий им? Он вскочил с кушетки, шатаясь. Ему нужно было воздуха. Нужно было бежать. Но куда? От себя не убежишь. Он подошел к зарешеченному окну. За ним – все та же серая, мокрая от дождя улица. 52-я. Его тюрьма. Его сумасшедший дом. И тут он увидел *его*. Напротив, в подворотне дома, стоял "Профессор" – Федор Игнатьевич. Старик не прятался. Он стоял прямо, смотря через дорогу на окно медпункта. На Воронова. Его лицо в полумраке подворотни было неразличимо, но поза... поза была странной. Не просто наблюдение. Ожидание. Как будто он знал, что Воронов там. Как будто ждал этого взгляда. И когда их взгляды встретились сквозь грязное стекло и решетку, "Профессор" медленно, очень медленно поднял руку. Не для приветствия. Он указал пальцем. Не на Воронова. А вниз. К земле. К асфальту. Точный жест Антона в подвале. *"Он". "Там".* Потом старик повернулся и растворился в темноте подворотни, оставив Воронова в ледяном одиночестве с одной жуткой мыслью: *Профессор знает. Знает все. И он не боится. Почему?* И был ли этот жест указанием на Костью... или на темную бездну в самом Воронове, которая вот-вот поглотит его целиком? Тетрадь на полу лежала открытой на странице с нарисованным глазом. Всевидящим. Вертикальный зрачок, казалось, смотрел прямо на него.