Глава 9: Трещины в Зеркале

Щелчок замка за спиной Борисова отозвался в тишине медпункта долгим, унизительным эхом. *Запер.* Пусть и под благовидным предлогом "отдыха" и "безопасности". Воронов стоял у зарешеченного окна, впиваясь взглядом в пустую подворотню, где только что стоял "Профессор". Жест старика – тот самый, как у Антона – жгло сознание: *"Он. Там".* Кто? Где? В подвале? В коллекторе? Или... в нем самом? Он резко отвернулся от окна. Взгляд упал на тетрадь, лежащую на полу раскрытой на странице с нарисованным глазом. Вертикальный зрачок, казалось, следил за ним из бумажной глубины. Воронов сгреб тетрадь, не глядя на кошмарные записи, и швырнул ее в дальний угол комнаты. Бумк! Она ударилась о стену и упала за тумбочку. Ненадолго. Но это был акт отчаяния, а не освобождения. Ему нужен был выход. Не физический (решётка на окне была крепкой, дверь – наверняка под охраной), а из лабиринта ужаса, в котором он заблудился. Алкоголь? Бутылки не было. Борисов предусмотрительно убрал. Мысли метались, как пойманные мухи. Антон. Костя. Пятно крови. Заяц. Записи... *"Нужно... очиститься. Огонь? Вода? Или... новая кровь?"* Он схватился за голову, пытаясь выдавить из памяти хоть что-то внятное из "провального" часа. Гараж. Холод кирпича под ладонью. Металлический привкус во рту. Гул в ушах. Потом... что? Темнота? Нет. Не совсем. Вспышка. Образ. Серая стена. Мокрая от дождя. И... звук. Скрип. Как ржавая петля. И запах. Крепче гнили, крепче плесени. Резкий. Химический. Как... как в подвале Косты? Растворитель? Краска? Он зажмурился, концентрируясь. Скрип... не дверь. Что-то меньше. Ящик? Крышка? И тень. Движение. Быстрое. Укромное. Но чья? Не Костина. Точнее, не *только* Костина? Стук в дверь заставил его вздрогнуть. Не Борисов. Более осторожный. – Алексей Никодимыч? – женский шепот. Варин. – Вы... не спите? Он не ответил. Дверь осторожно приоткрылась. Варя Семенова проскользнула внутрь, быстро закрыв дверь за собой. Она выглядела еще более измотанной, чем до этого. В глазах – не страх, а лихорадочная решимость. В руке – не диктофон, а смартфон. – Они вас держат? – спросила она прямо, без предисловий, оглядывая решетку на окне. – "Отдыхаю", – глухо ответил Воронов. – Что тебе, Семенова? Пришла за сенсацией? "Маньяк-детектив в клетке"? Варя сжала губы, но не поддалась на провокацию. – Я не верю, что это вы, – сказала она тихо, но твердо. – Не верю, что вы убили Анжелику. И... тем более Полину. Это бред. Ее слова, такие неожиданные, обожгли Воронова сильнее обвинений. Он смотрел на нее, ища подвох, насмешку. Не нашел. Только упрямую веру в *что-то*, что не укладывалось в картину улик. – Тетрадь? Пятно крови? Заяц? – перечислил он с горькой усмешкой. – Борисов верит. – Борисов верит *уликам*, – поправила Варя. – И он должен. Он капитан. Но я... я вижу другое. Я вижу, как вас ломают. Изнутри. И кто-то этим мастерски пользуется. Она подошла ближе, понизив голос до шепота. – После того, как вы... упали, пока Борисов возился с вами, я... осмотрела двор. Там, где нашли Анжелику. – Она включила смартфон, быстро пролистала галерею. – Смотрите. Она показала ему экран. Кадр крупным планом: мокрый асфальт под окном дома №9, рядом с брезентом. Не тело. След. Отчетливый отпечаток подошвы. Не ботинка. Не кроссовка. Сапога. Резинового, с глубоким, агрессивным протектором. Как у рабочего. Или... сторожа свалки? *Костин след?* Но Костя был в подвале? Или его уже тащили? Или... – Это не ваш размер, – быстро сказала Варя, переключая кадр. На экране – фото линейки рядом со следом. – И не Борисова. И не оперативников – я сверила. Чей-то чужой. Надежда, крошечная и ядовитая, кольнула Воронова. – Могли подбросить... после... – Могли, – согласилась Варя. – Но это не все. Клиника. Та самая, благотворительная. Куда обращались жертвы. И... куда обращались вы после трагедии. Воронов кивнул, не понимая, к чему она ведет. – Я копнула глубже. Официально – она финансируется неким фондом "Возрождение". Чисто на бумаге. Реально деньги идут через подставные фирмы. И угадайте, кто значится учредителем одной из ключевых подставок? – Она сделала паузу для эффекта. – Бывший муж Марины. Отец Антона. Тот самый, который бил их. Который скрывается годами. Информация обрушилась как удар. Отец Антона? Связан с клиникой? С местом, куда ходили жертвы? И он сам? Значит, связь жертв была не абстрактной "улицей", а конкретной ниточкой к этому человеку? И к Антону? Мысли путались. – Причем тут я? – спросил он хрипло. – Причем тут заяц? Тетрадь? – Не знаю, – честно призналась Варя. – Но это слишком много совпадений. Антон рисует убийство *до* того, как оно случилось. Его отец связан с клиникой, куда ходили жертвы. Костя исчез, возможно, ранен или убит, и рядом – след чужого сапога. А вы... вы идеальная мишень. Сломленный человек с провалами в памяти. На вас легко все повесить. – Зачем? – прошептал Воронов. – Кому я мешаю? – Может, не вам лично, – задумчиво сказала Варя. – А Борисову? Который вас прикрывал? Или... – она посмотрела в сторону, где за стеной слышались голоса, – или тому, кто реально стоит за этими убийствами? Кто использует ритуал как ширму? Кто играет с вами, подбрасывая вещи вашей дочери? Кто этот "Он" из вашей тетради? Настоящий кукловод? Слово "кукловод" эхом отозвалось в памяти: *"Он ведет. Или... это я веду Его?"* Кто кем управлял? Внезапно за дверью послышались громкие, торопливые шаги и возбужденные голоса. Голос Борисова, резкий и напряженный: – Где? Когда? Жив?! Дверь медпункта распахнулась. Борисов стоял на пороге, лицо было бледным, но не от горя – от ярости. В руке он сжимал рацию. За ним маячил оперативник. – Нашли Косты, – выдохнул Борисов, его взгляд метнулся к Варе, задержался на ее смартфоне, потом уперся в Воронова. – Живого. Еле. В коллекторе, в трех кварталах отсюда. Избитого. С проломленной головой. Он в реанимации. Не говорит. Но... – Борисов сделал шаг в комнату, его голос стал ледяным, – но у него в кармане нашли это. Он протянул руку. На ладони лежал маленький, смятый клочок бумаги. Газетная вырезка. Старая. Пожелтевшая. На ней – фото. Молодой, улыбающийся Алексей Воронов в милицейской форме, обнимающий маленькую девочку с косичками. Полина. А на обороте вырезки – неровными, торопливыми буквами, словно выведенными в темноте или в состоянии шока, было написано всего два слова: **ОН ЗДЕСЬ** И ниже – схематичный, дрожащей рукой нарисованный символ. Тот самый, что был на запястье Анжелики. Знак убийцы. Борисов смотрел на Воронова не просто с обвинением. С ненавистью. С отвращением. – Его карман, Лёха. Его рука. Твоя фотография. Твой символ. Он пытался тебя предупредить? Или это ты оставил ему это как... сувенир? Перед тем, как раскроить ему череп кувалдой? – Голос Борисова дрожал от бессильной ярости. – Где Антон, Воронов? Где мальчишка? Что ты с ним сделал?! Варя ахнула, прикрыв рот рукой. Ее теория о подставе трещала по швам под тяжестью новой, чудовищной улики. Фото Воронова с дочерью у избитого Косты? Символ убийцы? Это было слишком лично. Слишком... жестоко. Воронов стоял, парализованный. Он смотрел на знакомую фотографию, на страшные слова "ОН ЗДЕСЬ", на символ. Это не его почерк. Не его рука. Но кто поверит? Борисов? Сейчас? Он видел только одно: его бывший друг, его якорь, превращался в его главного обвинителя. И эти улики... они были как нож, нацеленный прямо в сердце. – Олег... – начал он, но Борисов резко перебил: – Молчи! – он шагнул вперед, его лицо исказила гримаса боли и гнева. – Всё. Игра окончена. Ты больше не свидетель. Ты – главный подозреваемый. По всем пунктам. – Он кивнул оперативнику. – Обыскать его. Тщательно. Потом – в изолятор. Официально. Оперативник двинулся к Воронову. Варя отпрянула к стене, ее глаза метались от Борисова к Воронову, полные ужаса и непонимания. Ее вера дала трещину. Воронов не сопротивлялся. Он позволил обыскать себя, его руки завели за спину, холод металла браслетов сомкнулся на запястьях. Он смотрел поверх плеча оперативника на Борисова. В глазах напарника не осталось ничего, кроме ледяной, профессиональной решимости и глубочайшего разочарования. Дружба была мертва. Похоронена под грузом улик и его собственного безумия. – Борисыч... – хрипло прошептал Воронов, когда его повели к двери. – Проверь клинику... Отца Антона... След сапога... – Он пытался достучаться до профессионала в нем, до следователя. Борисов отвернулся. Он смотрел в окно, на мокрую улицу, его плечи были напряжены. – Займись им, – бросил он оперативнику, не оборачиваясь. – Я разберусь. Со всем. Воронова вывели в коридор. Перед тем как дверь захлопнулась, он увидел, как Вари Семенова делает шаг к Борисову, что-то говорит ему быстро, настойчиво, показывая на смартфон. На фото следа? Борисов махнул рукой, отмахиваясь. Сейчас ему было не до следов сапог. У него был "улик" – живой, дышащий, закованный в наручники. И его совесть требовала только одного – закрыть дело. Дверь закрылась. Воронов оказался в ярко освещенном коридоре участка, под взглядами любопытных и осуждающих. Его вели вниз, в камеру предварительного заключения. Каждый шаг отдавался гулко в пустоте его сознания. Наручники давили на запястья. На левом, чуть выше кости, он вдруг почувствовал едва заметное, но знакомое жжение. Он посмотрел вниз. Под манжетой рубашки, которую не снимали при обыске, на коже, чуть выше того места, где было пятно крови на пальто, проступало легкое покраснение. Почти незаметное. Как натертость. Или... как начало нового символа? Ему почудились угловатые, зловещие очертания. Или это был лишь плод его сломленного воображения, рисующего узоры страха на собственной коже? Он спустился в подвал участка. Запах сырости, плесени и отчаяния здесь был еще сильнее, чем на 52-й улице. Дверь камеры открылась со скрипом. Его втолкнули внутрь. Дверь захлопнулась. Замок щелкнул. Темнота. Тишина. Только его собственное прерывистое дыхание. И голоса в голове. Его голоса. Из тетради. Из прошлого. Из провалов памяти. Один шептал о мести и крови. Другой – о невиновности и ловушке. А третий, самый страшный, просто повторял, нараспев, как мантру, слова, найденные у избитого Косты: **ОН ЗДЕСЬ. ОН ЗДЕСЬ. ОН ЗДЕСЬ.** И Воронов больше не знал, где кончается "Он" и начинается "Я". Зеркало его души было разбито, и в осколках отражались только тени и кровь. А где-то снаружи, в дожде и мраке 52-й улицы, прятался настоящий кукловод, дергая за ниточки, приводящие к его окончательному падению. Или... кукловодом был он сам, а ниточки вели в бездну его собственного разума? В камере предварительного заключения Алексей Воронов остался наедине с этим вопросом. И ответа не было.