Часть 5

      Прошло ещё несколько дней.       Всё будто пошло вразнобой: график стал смазанным, люди в доме — рассеянными. Под вечер появлялся алкоголь, на кухне кто-то вечно смеялся, кто-то ворчал, кто-то молчал. Прага молчала чаще остальных. Она исчезала — не физически, но будто внутренне отстранялась. Появлялась на ужин, говорила что-то по делу, а потом снова растворялась в себе, в планшете, в мыслях, в молчании.       Поздняя ночь. Коридор между её и комнатой Берлина был наполовину освещён: лампы горели лениво, как будто зевали. Воздух пах мятной зубной пастой и чем-то пудровым, тёплым. Она стояла, облокотившись плечом о стену, в пижамной майке и широких штанах, босиком. На экране планшета — нечто техническое, схемы, заметки, возможно, что-то из плана, но она уже третий раз перечитывала один и тот же абзац.       Смеющийся голос в конце коридора заставил её поднять глаза. Токио и Найроби: обе в коротких платьях, подкрашенные, с вином в руках. Они были живыми, как пульс. Обе визжали от смеха, что-то обсуждая.       — Прага, ты с нами? — бросила Токио. — Мы в клуб. И… Твоя хмурость официально не принимается. Да, Найроби? Не принимается!       Прага рассмеялась. Искренне. Так, как будто кто-то тёплой ладонью вытащил из неё смешок.       — Спасибо, девочки, но сегодня я скучная.       — Ты всегда скучная! — подколола Найроби, подмигнула и потащила Токио дальше по коридору.       Из-за их спин показался Берлин. Он остановился, провёл взглядом по их ногам, платьям, винным бокалам. Обменялись парой шуток — голос его звучал почти мягко, с ленивой бархатной хрипотцой. Затем он направился в сторону своей комнаты.       Мария снова уткнулась в планшет, но уже не читала. Смотрела, не видя.       — Что ж, психолог. Неужели ты снова занята чужими мыслями больше, чем своими? — первым заговорил он, приблизившись на расстояние в пару шагов.       — Ты всегда думаешь, что твоя ирония уместна? — отозвалась она, не отрываясь от экрана.       — Она не уместна, она просто идеальна, особенно в этом коридоре. Здесь такое эхо, — он поднёс палец к губам, будто ловя звук.       — Тогда, возможно, тебе стоит потренироваться в молчании. Эффект будет ещё мощнее.       Он чуть наклонился, голос стал тише:       — Ты выдохнула. Глубоко. Значит, либо злишься, либо хочешь. Либо и то, и другое. Я прав?       Он беззлобно хмыкнул, проходя мимо, и открыл дверь. Она — будто желая уйти от его взгляда, от его слов, — сделала шаг, но промахнулась с направлением. Вошла первой, не оглядываясь. Несколько шагов — и воздух сменился. Чужой запах, чужой свет, подушки другого цвета. Это было не её пространство. Не её территория.       Она медленно повернулась, а он уже стоял в дверях, прислонившись к косяку. Глаза блестели.       — Рад видеть тебя у себя в гостях. — Он развел руки, как факт, — Психолог, ты ведь знаешь — люди не заходят в чужую спальню просто так. Особенно в час ночи. Особенно в мою.       Она скривилась, как будто в рот попала лимонная цедра, и хотела сделать шаг вперед в сторону выхода.       — Ой, — он протянулся к дверной ручке, ухмылка на месте. — Закрылась. Какая досада.       Она закатила глаза и сделала уверенный шаг к двери, но он тут же загородил проход. Влево — он влево. Вправо — он вправо. Ловко. Почти грациозно.       Он улыбался. Она — нет. Но внутри что-то шевельнулось. Сердце будто подбросило себя вверх, но лицо осталось каменным.       — Так быстро уходишь? — он жалостливо, но наигранно, свёл брови.       — Я зашла сюда случайно. Ты это видел.       — А если не случайно?       — Берлин, — она выдохнула его имя. — Ты слишком много о себе думаешь.       — А если я тебе скажу, что ещё и о тебе? Я тебя даже не тронул, но ты уже напряглась.       Он приподнял бровь. Вызов. Невесомый, почти флирт, но замаскированный в реплику.       — Неужели, — усмехнулась она. — Знаешь, не верю… почему-то.       Он замолчал. Смотрел на неё пристально, почти без движения. Поднёс палец к губам, задумчиво. Она мотнула головой — не в знак несогласия, а словно подтверждая собственную иронию.       — А ты хочешь сказать, что ты обо мне не думаешь? Ты же психолог. Давай вместе поразмышляем. Ты стояла в коридоре, потом — раз, и оказалась в моей комнате. Не думаю, что это чистая случайность. Скорее, подсознание. Интерес к личному. Даже — к интимному пространству. — он сделал круг рукой, очертив границы. — Всё вот это, знаешь… тянет к тому, о чём ты, возможно, не позволяешь себе думать вслух.       Она рассматривала его. Спокойно.       — Интересное наблюдение. Увы, неверное.       Она лишь плечами повела. Резким шагом ушла в сторону, положила руку на ручку. Раздался щелчок — и дверь отступила. На пороге она обернулась, бросив через плечо короткий, насмешливый взгляд.       Дверь с сухим стуком захлопнулась. Он не успел дотронуться до нее, но у него осталось ощущение, будто он прикоснулся ко всему, что было внутри.       И только тогда Прага позволила себе улыбнуться. Тихо и едва заметно. План сдвинулся с места, следуя лишь её правилам.       Утро началось привычно. В просторной кухне гремела посуда, пахло жареным хлебом и кофе. Тишина была заполнена шумом — не голосами, а утренней суетой, перемешанной с усталостью после тренировок. Кто-то сидел за столом, кто-то ещё подходил — всё было как всегда.       Праги не было.       Сначала это не вызвало вопросов, лишь через время кто-то пробормотал:       — Наверное, проспала.       Кто-то пошутил, что текила наконец-то добрала её ночью. Все рассмеялись, переглянувшись с Токио и Найроби, которые сидели рядом, уткнувшись в чашки и всё ещё вспоминая фрагменты из пьяного бунта.       — Профе, — вдруг бросила Токио, не поднимая глаз от чашки. — А Прага где?       Профессор посмотрел на неё мимолётно, почти невзначай. Голос его был спокоен, как будто речь шла о погоде:       — Вышла из игры.       Все будто застыли. Кто-то даже не понял сразу.       — Что? — переспросила Найроби.       — Она ушла? — Денвер недоверчиво фыркнул, отодвигая тарелку. — Почему? Когда?       Шум поднялся быстро. Один голос перекрывал другой.       — Это было её решение?       — А что вообще произошло?       — В смысле ушла? Мы что, теперь без неё?       Даже Москва нахмурился, взглянув в сторону Профессора. Тот всё так же спокойно вытирал ложку, будто в этой фразе не было ничего необычного.       — Решение принято. А мы все будем продолжать следовать плану, — коротко бросил он.       Берлин всё это время молчал. Он сидел в дальнем конце стола, в своём тёмном костюме, как всегда собранный, как всегда чуть надменный. В одной руке — вилка, в другой — бокал вина, несмотря на утро. Медленно сделал глоток, но бровь едва дрогнула.       — Ничего себе, — буркнул Рио. — А нам сказать нельзя было? Мы, как никак, команда. По крайней мере, я так считаю.       Хельсинки и Осло переглянулись, но ничего не сказали. Москва, нахмурившись, переглянулся с Профессором. Тот поставил чашку на стол, словно подводя черту:       — Мы не обсуждаем решения, которые касаются безопасности плана. Все должны быть на своих местах и выполнять свою роль.       Токио кивнула, будто приняла. Но её глаза метнулись к Берлину.       — Ладно, — тихо пробормотала она. — Но всё это странно.       Берлин лишь прищурился. До этого он не сказал ни слова. Только сейчас стало понятно — он и не собирался.       Он сделал медленный глоток. Его лицо оставалось каменной маской, ни единая мышца не дрогнула. Он не задал ни вопроса. Не изменился в лице. Не оторвал взгляда от бокала. И лишь его рука, на долю секунды сжавшая рукоять ножа с бессознательной силой, выдала бурю, бушевавшую внутри.       Профессор тем временем продолжал как ни в чём не бывало.

Пару часами ранее.

      Когда дом ещё спал, и тишина казалась почти живой.       Сквозь пыльное стекло проникал первый рассеянный, будто день ещё не решился начаться. Всё вокруг дышало затишьем: комнаты, коридоры, даже воздух на улице был застыл — в промежутке между ночью и утром.       Прага вышла босиком, ощущая под стопами прохладу камней. Не было в ней ни суеты, ни спешки. Был лишь один план — тот, что давно уже стал её второй натурой.       А во дворе, за грубо сколоченным столом, ждал её Серхио. Он сидел, отрешённый, с чашкой остывшего кофе и хаосом графиков, раскиданных по столешнице.       Он читал что-то, делал пометки, задумчиво теребя край листа. Он не заметил бы никого — но её услышал сразу. Или почувствовал.       Мария без слов присела рядом. Взяла его чашку, сделала глоток, не спрашивая. Он слегка отодвинул бумаги.       Молчание между ними было выстроено из доверия. И легкого предчувствия.       — Помнишь, я тебе говорила про план? — её голос прозвучал почти невесомо.       Он не ответил, а лишь уставился на неё пристальным взглядом, полностью поглощённый её присутствием.       Она тоже не отвела взгляда.       — Мне нужно выйти из игры, — прозвучало её холодное заявление.       Эти слова повисли в воздухе. В его глазах вспыхнул резкий испуг — не паника, а нечто более глубокое и тёмное, будто почва ушла из-под ног, а правил этой игры он и вовсе не знал. Он инстинктивно сдвинулся с места, но она была быстрее — её рука взметнулась в предостерегающем жесте, безмолвно, но властно останавливая его порыв.       — На время, — спокойно. Почти нежно. — Я сейчас всё объясню.       Он замер. Она продолжила:       — Он должен осознать, что теряет. Не потому, что я исчезну, а потому что он это почувствует. Сам. Без подсказок. Это его слепая зона — то, чего он не контролирует. Именно туда мы и бьём. Он будет думать, что держит меня на поводке. Что управляет. А на деле — этот поводок будет в моих руках. Я говорила уже.       Она произнесла это тихо, почти ласково, и всё же в голосе звучала сталь. Не угроза, а расчёт.       Профессор смотрел на неё, не перебивая. Она не спешила. Словно выстраивала шахматную партию, фигуру за фигурой.       — Так, допустим, — наконец сказал он. — А ты собираешься возвращаться?       Мария чуть улыбнулась. Не совсем губами — глазами.       — Он сам меня вернёт.       Молчание затянулось. Он не сразу нашёл, что сказать.       И когда сказал, в голосе не было одобрения:       — А если нет?       — Серхио, — она спокойно, но уверенно выдохнула. — Твой план ограбления — идеален. Я тебе доверилась и нахожусь тут. Теперь доверься и ты. Я не прошу разрешения. Я просто делаю то, что должна. Я обещаю: всё будет так, как я думаю.       Он медленно покачал головой. Ни "да", ни "нет". Он был не согласен — но он её знал, и это было хуже несогласия. Это было принятием неизбежного.       Она поднялась. Коротко коснулась его плеча — почти по-дружески, почти по-семейному, и ушла в дом.       Он остался за столом, окружённый схемами, цифрами, планами, которые он выстраивал годами. Но только сейчас он понял: самая сложная фигура в этой игре — не Берлин. И даже не он сам.       А она.       И это было не то, что он хотел в ней видеть. Не та роль, для которой он её пригласил. Она уже играла по правилам, которые были в её голове. По своим правилам.