Часть 6

      Они снова были в ангаре и уже с минус одним бойцом.       Тренировка шла своим чередом — условно. Без Серхио всё разваливалось быстрее обычного.       Токио сидела вальяжно, закинув ногу на ногу, расстёгнутая куртка свисала с плеча. Рио возился с макетом замка, который никто больше не принимал всерьёз. Денвер пытался что-то объяснить Найроби — то ли про систему доступа, то ли про какую-то свою идею, и оба смеялись, потому что, казалось, слушал только он сам.       — Если бы мы реально были в банке, нас бы уже сожгли заживо, — пробурчала Токио, качаясь на стуле. — У нас даже фальшивые заложники разбегаются.       — Зато ты умеешь подавать панику, — съязвила Найроби. — Голливуд нервно курит.       — Ну хоть кто-то курит, — вставил Рио и тут же схлопотал от неё в плечо.       Шутки были не злыми, но уставшими. Их становилось всё больше — этих пустых, нервных моментов, заполненных лишь тем, чтобы не думать.       Найроби взглянула в сторону. Пустой стул у стены — где обычно сидела Прага, тихо наблюдая, с телефоном или без. Она поджала губы.       — Скучаешь? — Токио заметила взгляд. Улыбнулась краешком губ, но в голосе было другое, похожее на сожаление.       — Как бы она меня иногда не бесила, я уже к ней привыкла, — пожала плечами Найроби. — Мы два месяца здесь. Это уже почти как семья. Странная, дисфункциональная... но семья.       — Знаешь, кому спасибо сказать надо? — фыркнул Денвер, откидываясь назад. Его взгляд упёрся в Берлина.       Тот не шелохнулся, только чуть сильнее сжал кулак. Пальцы побелели, но он не ответил.       — Нет, серьёзно, — продолжил Денвер, глядя по сторонам. — Кто ещё считает, что это не гениальный план Профессора, а просто куча наивных романтиков, которых заманили в ад?       Руки поднялись неуверенно. Но поднялись. Потом взгляды — уже более уверенные — обратились к Берлину. Он выдержал их, сначала никак не реагируя, будто это было адресовано не ему, но в итоге все равно ответил:       — Думаю, здесь все взрослые люди. И каждый сам выбрал, во что ввязывается.       Тишина повисла.       Он не ожидал аплодисментов, но и не услышал возражений. Казалось бы, всё осталось как было. Но внутри что-то необратимо сместилось. Как трещина в закалённом металле, маленькая, почти невидимая, но перечеркивающая всю его безупречную выдержку. Он почувствовал это физически — как сокрушительную пощёчину от собственного провала, как тихий, но безошибочный звон от разбившегося представления о самом себе.       В этот момент вошёл профессор. С папкой в руках. Вежливый, как всегда, но с деловой серьёзностью, которая обычно предвещала что-то важное.       — Сегодня мы поговорим о заложниках, — сказал он. — Не о контроле, не о страхе, не об оружии. А о человеческом факторе.       Он положил папку на стол и открыл её.       — Представьте: шестьдесят человек. Разных. Кто-то слабый. Кто-то агрессивный. Кто-то молчит. Кто-то вызывает жалость. Кто-то раздражение. — Он медленно снял очки и принялся тщательно протирать стекла платком. — Их нельзя свести в один образ. Но с каждым из них вам придётся сосуществовать. Не как с инструментом. А как с чем-то, что живое. Реагирующее. Сложное.       Он вновь надел очки на переносицу, и его глаза обрели свою пронзительную остроту.       — …Вы не спасатели, но ваша задача — оставить систему стабильной.. И вот тут начинается самое опасное.       Берлин слушал, никак не реагируя. Всё, что говорил Серхир, звучало иначе. Как что-то личное. Не потому, что тот это подразумевал — Профессор говорил об общем, без подтекста.       — Психологическая привязка — это слабость. Именно поэтому вам нужно видеть в них не лица, а систему. Вы — те, кто держит ключ. Они — те, кто может попытаться его отобрать. Даже не осознанно. Просто человеческой слабостью.       Берлин откинулся назад.       В его голове всё это было верно и логично. стратегически безупречно, но всё же — внутри резало.       Он вспомнил, как она стояла у окна. Смотрела не на него, а сквозь него. И что-то в этом было не от страха, а от прощания, но тогда он этого не понял.       А теперь — слишком поздно спрашивать, что именно она оставила за собой. И почему всё, что говорит Профессор, звучит как откровение не по плану, а по ней.

Ночь.

Архив полицейского участка.

      Свет гудел. Старые люминесцентные лампы под потолком мигали с лёгким звоном, как будто этот гул был встроен в сам воздух, такой напряжённый, изношенный.       Стены серые, выцветшие. В углах — облупившаяся штукатурка, как следы времени, которому здесь не мешали разрушать.       Мария шла, не торопясь, но точно. Шаги почти не звучали — каблуки были сменены на мягкую подошву ещё до входа. Архив полицейского участка давно не обслуживался как следует, но охрана всё ещё числилась.       Она знала, что ищет — года, улики.       Слишком много случайностей совпали, чтобы это было просто совпадением. Знакомые на местах, доступ к полицейским базам, пара личных связей — и вот она здесь, ночью, в затхлом коридоре с металлическими шкафами и тонкими папками.       Пальцы методично листали:       1993.       1994.       1995.       Папки пахли пылью и влажной бумагой. И вот — тонкая, почти ничем не примечательная обложка. Пожелтевшая, но чётко подписанная. Она ее открыла, так же, как и десятки остальных.       Глаза зацепила одна единственная фотография. Он смотрел в объектив так, как будто и это фото делал он сам, даже если был по ту сторону камеры.       Та же осанка.       Та же высокомерная полуулыбка.       Глаза, в которых не было страха, но было слишком много всего остального.       Мария не скрыла улыбки. Не от удовольствия — от предвкушения.       Словно эта находка не просто подтверждала её догадку — она была первой весомой победой. Она не сразу заметила имя, но когда взгляд скользнул чуть ниже — остановился.       — Андрес де Фонойоса, значит, — она выдала победную ухмылку.       Имя отозвалось в памяти — как пустая ячейка, которую наконец-то заполнили. Мария слегка склонила голову.       Вот и ты.       Теперь у неё было не только лицо. Было имя.       Она пролистала дальше.       Психиатрическая экспертиза       "Наблюдается выраженное чувство превосходства.       Пациент склонен к манипулятивному поведению, демонстрирует высокий уровень нарциссической фиксации.       Чрезмерная самоуверенность граничит с бредовыми установками собственной исключительности, при этом сохраняется высокий интеллект, стратегическое мышление и социальная пластичность."       Мария приподняла брови, внимательно вчитываясь в каждое слово.       "Способен на длительное моделирование поведения под нужный образ.       Эмоциональная эмпатия снижена.       Контроль импульсов частично нарушен, что компенсируется рационализацией.       Отношение к нормам — условное, ситуативное."       — Эгоцентрик с планом, — пробормотала она под нос без осуждения.       В деле были и другие детали. Она перечитывает одну строчку дважды. Потом смотрела в сторону, будто увидела в углу шкафа что-то личное.       Опросы свидетелей — все отмечали харизму. Кто-то говорил о странной мягкости, которой он добивался доверия.       Заключения о поведении в изоляции — "спокоен", "обаятелен", "вызывает симпатию даже у сотрудников", "не поддается классификации по типичным шкалам угрозы".       Мария фотографировала каждую страницу, не делая лишних движений. Быстро, методично. Как будто просто сканировала чужую систему — не преступника, а сложный механизм, чьи слабые места она теперь знала.       Когда всё было сделано, она аккуратно вернула папку на место. Дверцу шкафа закрыла, замок провернула обратно. Шум гудения остался прежним — всё вокруг будто и не заметило её.       Мария вышла в коридор, оснащенный тусклым светом. Город за окном ещё спал, но она — нет.       Теперь у неё было то, что нужно. Теперь она знала, с кем играет.

Толедо.

Несколько дней спустя.

      Дверь скрипнула. Берлин вышел из своей комнаты, неосознанно остановился.       Комната Праги была приоткрыта. Щель узкая, но достаточно, чтобы увидеть главное: внутри не было ничего. Ни следов, ни запахов, ни памяти о чьей-либо жизни. Это была намеренная, тотальная пустота, утверждавшая лишь одно: её здесь не было. Как будто здесь и вовсе никто не жил.       Он не сделал ни шага внутрь. Только стоял на расстоянии, выпрямив спину. Хотел было шагнуть — не к ней, а к правде, быть может, но сзади раздался голос Профессора:       — Все уже собрались наверху. Ты идёшь?       Берлин прикрыл глаза.       — Д-да… — выдохнул, будто что-то выдавил из себя. — Да.       Развернулся и пошёл вслед за Профессором. Тот мельком окинул его быстрым взглядом, но ничего не сказал.       Наверху уже собрались почти все.       Профессор стоял у доски, на которой были чертежи и схемы. Маркер в руке, пальцы заляпаны чернилами. На столе — карта города, принтерские схемы, расписания смен.       — Нам нужно больше информации о внешнем контуре, — начал он. — Мы прекрасно знаем, что внутри, но всё ещё остаются слепые зоны снаружи. Камеры, временные отрезки смен охраны, поведение патрулей.       — А что, нельзя дрон запустить? — лениво бросила Токио, жуя жвачку.       — Дроны — это внимание, — спокойно возразил Серхио. — А внимание — враг невидимости. Мы работаем тихо.       — То есть, пешком? — спросил Денвер. — Прям в центр Мадрида? Красота.       — Пешком, — подтвердил Профессор. — Но незаметно. Нужны двое. Пройти по периметру, сделать фото, видео, отметить все точки доступа и слепые зоны. Без опознавательных знаков. Гражданская одежда. Без оружия. Только наблюдение.       — Я пойду, — тут же откликнулась Токио. — Мне нужно сменить обстановку, я тут уже стены царапаю от скуки.       — Тогда и я с тобой, — сказал Рио. — Кто-то должен тормозить твои безумные идеи.       — А может, мне пойти? — вмешался Денвер. — Я…       — Нет, — коротко отрезал Профессор. — Ты и Хельсинки нужны здесь.       — Ладно, ладно… — Денвер поднял руки. — Только не говори потом, что это была плохая идея.        Профессор кивнул — решение принято.       — Выйдете завтра утром. Я подготовлю вам телефоны и маршрут.       Люди начали расходиться.       — Берлин, задержись, пожалуйста.       Все вышли. Остались только они двое.       Профессор подошёл к столу, посмотрел на карту, будто не замечая ничего личного. Словно обсуждают любую другую задачу.       — У меня для тебя отдельное задание, — тихо сказал он. — Монетный двор. Внутренняя разведка. Ты должен туда поехать.       Берлин молчал.       — Просканируй периметр и все внутри. Камеры, охрана, смены, все мелочи. Будь туристом, не военным. Сегодня — или завтра, как тебе удобнее.       — Один?       — Конечно. Так будет тише.       — Ясно. — Он смотрел на карту, будто это просто очередная точка на маршруте. — Сделаю.       — Не торопись, но будь точен.       — Всегда.       Берлин кивнул и вышел. Дверь за ним закрылась тихо, без щелчка.       Профессор остался один. Достал телефон.       Номер был сохранён без имени.       — Как ты и просила, сегодня-завтра он будет в Монетном дворе, — сказал он, почти шёпотом.       На другом конце — голос Марии:       — Отлично. Дай мне точно знать, когда он поедет.       Связь прервалась. Серхио медленно опустил телефон, посмотрел на него, как будто в нём можно было найти ответ.       Он не знал всей картины. И не был уверен, что хочет знать, но теперь — уже не остановиться. И теперь просто следовал плану.       Её плану.

Вечер. Мадрид.

      После разговора с Профессором Мария не задержалась ни на секунду. Вышла из дома, не оборачиваясь. Её ждали дела и люди.       Садясь в такси, она на миг прикрыла глаза. Не от усталости — от концентрации. Каждое движение, каждый взгляд, каждый шаг теперь должны быть точно выверены.       Встреча была назначена на нейтральной территории — маленькое кафе с видом на парк, почти пустое в это время. Она пришла раньше. Не по привычке — по необходимости.       Карла появилась с точностью до минуты. Чёрные очки, собранные в пучок волосы, тёмное пальто. Словно её вырезали из другого мира — более законного.       — Сто лет тебя не видела. И, знаешь, не видела бы ещё столько же, — бросила Карла, едва приблизившись. Голос — с ленивой усмешкой, но глаза мягкие.       Мария подняла бровь:       — Взаимно, родная.       Они сели за столик. Между ними — чашки кофе и пауза.       — Ты бы хоть родителей навестила. Они скучают по тебе, как ни крути, — проговорила Карла, крутя ложку между пальцами.       Мария не сразу ответила. Смотрела куда-то в парк, как будто надеялась, что ответ придёт оттуда.       — Карла… ты же знаешь, что я не могу. Они сказали, что у них больше нет дочери.       Карла без упрёка кивнула. Слишком многое уже было сказано раньше, и повторяться смысла не было.       Они были близнецы, неразлучные с самого детства. Вместе поступили на психотерапевтов, вместе прошли первые курсы, экзамены, но потом дороги разошлись. Мария ушла в тень. В психологию по ту сторону закона. Родители не приняли её выбор. Карла — осталась, доучилась, получила диплом, а теперь была одним из самых дорогих специалистов в столице.       Мария деловито открыла сумку и достала папку.       — Мне нужна твоя помощь.       Карла закатила глаза:       — Ну, конечно. Ты вспоминаешь обо мне, только если тебе что-то нужно.       — Так ты поможешь?       Карла театрально вздохнула, но уже протягивала руку к делу.       — Давай сюда.       На стол легли документы, фотографии, заметки. Всё, что Мария успела собрать за последние дни. Отчёты, выдержки, полароиды. Карла вчитывалась, листала, отмечала что-то на лету.       — Хм… — медленно протянула она. — Красавчик. Твой бойфренд? Или потенциальная жертва?       Мария едва заметно усмехнулась.       — Мне нужно знать о нём всё.       Карла снова посмотрела на фото. Глаза у неё стали серьёзнее, в у Марии горели огнем.       — Хорошо. Я проверю по закрытым базам. Медицинские записи, психиатрия, военные и частные клиники, даже личные приёмы, если что-то было. Сколько у меня времени?       — Часа три. Максимум — до утра. Успеешь?       — Отлично. Обожаю цейтнот, особенно от собственной сестры, которая пять лет со мной не разговаривала.       — Не утрируй. Я поздравляла тебя в этом году с праздниками, уже точно.       Карла кивнула. Несмотря на иронию, отказать бы она не смогла.       — Я скину тебе всё, что найду.       — Спасибо.        Они снова остались в тишине. Каждая — на своей стороне войны, но всё ещё с общей кровью.       — Береги себя, Мария.       — Тоже мне новость, — пробормотала та и встала.       Сумка снова защёлкнулась. Мария вышла из кафе, не обернувшись.       А Карла ещё долго смотрела ей вслед. И думала: в каком из миров осталась та девочка, с которой они мечтали лечить людей?

Тем же вечером. Мадрид.

      Мотель был из тех, что не задают лишних вопросов. Пыльный коридор с облупленными стенами, тусклый свет из круглых ламп под потолком. Комната была узкой, почти безликая, пахнущая старым табаком и сыростью.       Мария сидела на кровати, спиной к стене, с телефоном в руке. Сообщений от Профессора не было. Значит, выезд Берлина откладывался — возможно, на завтра. Она почти не спала последние сутки, но это не имело значения. Главное — информация.       Экран мигнул. Сообщение от Карлы.       ”Отправила тебе всё, что удалось найти. Не благодарить.”       Следом — папка в облаке и короткое:       ”Читается как триллер. Удачи.”       Мария открыла материалы. Разложила их перед собой — ноутбук, телефон, тетрадь с собственными пометками. В номере было почти темно, за исключением света от экрана.       Фрагмент из закрытого психиатрического заключения, год не указан.       ”Пациент демонстрирует выраженные нарциссические черты, включая гипертрофированное чувство собственной значимости, потребность в восхищении и отсутствие эмпатии. Наблюдается склонность к манипуляции, контролю над окружающими, очаровательное поведение с элементами театральности. В стрессовых условиях возможны нарушения сдерживания агрессии при сохранении полной рациональности.”       Мария дочитала и только тогда заметила дополнительный файл, прикреплённый Карлой.        Пометка:       ”Протокол терапии. Неофициальный отчёт. Удалось достать с закрытого сервера.”       ”Ты просила всё, что смогу найти. Удивительно, но некоторые документы не прошиты официально.       Это — выписки из частной клиники, в которую он обращался шесть лет назад. Там он проходил анонимную терапию.       Есть один момент, который меня насторожил. Во время обследования несколько лет назад в анамнезе упомянуто редкое генетическое заболевание       Один из терапевтов в неформальной записи отметил:       ”Пациент демонстрирует удивительное самообладание, однако физическое состояние ухудшается. Он отказывается от лечения. Говорит, что всё равно уже поздно."       Я не врач-генетик, но, если ты хочешь мой совет — не рискуй. У него может быть не только тёмное прошлое, но и очень короткое будущее.”       Далее прикрепленный файл официального заключения врача.       Мария застыла. Слова будто проваливались в неё, тяжёлые и острые. Лёгкая дрожь пробежала по позвоночнику.       Значит, всё-таки болезнь.       Возможно, именно поэтому его движения иногда казались сдержанно-медленными. Именно поэтому он смотрел на людей так, как будто всё уже давно решил за них. Как будто знал, что времени у него меньше, чем у всех остальных.       Телефон снова завибрировал. Новое сообщение от Карлы.       "Я, конечно, знаю, что ты не послушаешь моего совета, но не связывайся с ним."       Мария сжала губы, уставившись в экран.       Слишком поздно. Она уже связалась.