Часть 8

Ночь. Номер.

      Мария сидела на полу, прислонившись к стене. В комнате было темно, лишь уличный свет тонкими лезвиями пробивался сквозь щель в шторе. Всё вокруг — чисто, упорядоченно, как она любила. Только одна вещь не вписывалась — маленький плюшевый барсук. Потёртый, со смешным выражением морды и слегка перекошенным глазом. Именно тот, который Берлин ей однажды сунул в руки, усмехнувшись:       — На. Очень напоминает тебя. Такая же колючая, подозрительная тварь. И симпатичная, когда молчит.       Она тогда закатила глаза. Хотела выкинуть его сразу, даже почти выкинула. Но… оставила. Сунула в рюкзак, потом кинула в ящик, затем — под подкладку чемодана. Но не избавилась.       Теперь игрушка лежала у неё в ладонях. Мария осторожно провела пальцами по искусственному меху — как будто прикосновение к нему было прикосновением к памяти.       От него всё ещё едва уловимо пахло им — тем резким, выверенным одеколоном, который он носил.       Мария поднесла игрушку ближе, уткнулась носом в её бок. Вдохнула, закрывая глаза.       — Ну и кто из нас теперь тварь, а? — прошептала она в темноту, почти усмехнувшись, но голос едва дрогнул.       Она положила барсука рядом на подушку, а потом вытерла лицо, коротко и жёстко.       Телефон мигнул на прикроватной тумбе. Сообщение. От Профессора.       «Ты уверена?»       Она не ответила. Только взяла плюшевую игрушку обратно в руки, прижала крепко к груди.       И легла спать.

Утро. Дом в Толедо.

      Солнечные лучи уже заливали внутренний дворик, когда команда собралась за длинным деревянным столом. На экране — план завтрашней тренировки. Профессор рассказывал что-то об эвакуационных схемах. Почти все слушали.       — А наш бархатный диктатор решил прогулять лекцию? — хмыкнула Найроби, перебивая.       — Или тоже решил выйти из игры, — подхватил Денвер и заржал. Все рассмеялись.       Берлин не отвечал на звонки с утра. Профессор попробовал ещё раз. На этот раз — короткий гудок, и голос:       — Я в городе. Пару дел. Вернусь к вечеру. Передай, чтобы не скучали.— и сбросил.        Профессор объявил это остальным без особых комментариев. Рио стукнул ложкой по чашке. Токио закатила глаза, но на губах всё равно мелькнула улыбка.

Позднее утро. Мадрид.

      Жаркий асфальт блестел под ногами. Берлин шёл медленно, как будто просто разглядывал витрины, но глаза скользили мимо — он искал.       Переулок рядом с кофейней. Улица, где она поворачивала. Магазинчик с чаем, куда, кажется, тогда зашла Прага. Всё вызывало раздражение — от ощущения собственной глупости. Зачем он здесь?       — Ты действительно думал, что я буду жить в отеле где-то рядом?       Голос раздался сзади. Слишком чистый, слишком уверенный, чтобы его не узнать.       Он замер на полшага, и, чёрт возьми, улыбнулся. Глупо. Мгновенно. Но не обернулся — дал себе секунду, чтобы стереть это выражение с лица.       Когда всё было под контролем — он повернулся.       — Опять ты все сводишь на себя. Еще говоришь, что Я много о себе думаю. — Голос звучал спокойно. — Вообще-то, я приехал сюда по просьбе Профессора.       Он врал. И они оба это знали. Прага мягко покачала головой.       — Не верю. Смотри сам: первое — ты выбрал улицу, по которой я случайно прошла один раз. Второе…       Она обернулась, указывая на здание через дорогу.       — …здесь нет ни одного места, которое стоило бы твоего внимания сегодня. Разве что…       Он не слушал. Точнее, слышал, но внимание его было уже не там. На чёрной лямке её рюкзака болтался он. Барсук. Тот самый плюшевый малыш, с кривым глазом.       Он узнал его сразу Даже в движении, даже мельком. Он был не просто с ней — она прицепила его, как талисман. Он перестал слышать её слова.       — …и ещё, ты выбрал самое нерациональное… — она не договорила.       Потому что в этот момент он подошёл к ней на шаг ближе. Одним движением взял её за плечо, вторую руку сжал на затылке.       И прежде чем она успела издать хотя бы звук, он грубо прижался к её губам. Это было резко, неожиданно и совершенно неуместно, но главное — абсолютно необратимо.       Её дыхание сбилось. Он чувствовал, как она замерла — и как в ней что-то рвануло навстречу, прежде чем разум сказал ”нет”, но он уже отстранился.       Она молчала. Глаза вцепились в упор. Сердце билось под его ладонью, всё ещё лежавшей на её плече.       Он не ответил, а только посмотрел на барсука и чуть слышно усмехнулся.       — Всё-таки похож.       Она сделала шаг назад. Осторожный, будто отзвуком его движения. На губах осталась тень прикосновения, но выражение лица было выровненным до совершенства.       — Интересно, — произнесла она, глядя прямо ему в глаза.       Она ждала этого. Знала, что так будет — рано или поздно, но не думала, что так скоро.       Он всё ещё стоял слишком близко. И слишком растерянно смотрел.       — Вернись в команду, — вырвалось у него, прежде чем он сам понял, что сказал это вслух.       Прага чуть приподняла бровь. В её взгляде не читалось ни усмешки, ни удивления — лишь холодная, сфокусированная внимательность.       Внутри её всё металось: восторг, триумф, тревога, голод. План идёт даже лучше и быстрее, чем она рассчитывала. Но лицо оставалось как вырезанное из мрамора.       — Просто… просто пообещай хотя бы подумать, — голос Берлина звучал неожиданно мягко. Он не придумал эту фразу заранее, не готовился. Она была настоящей и это пугало, в первую очередь — его.       Она не ответила сразу. Только посмотрела в сторону, будто провожая взглядом проезжающий мимо автобус.       — Я не могу обещать, — наконец сказала она. Голос был спокойным, почти лёгким. — Давать обещание — значит добровольно застегнуть на себе ошейник из собственных слов.       Она развернулась.       Без театральных эффектов. Просто — шаг за шагом — скрылась за дверью здания рядом, не оборачиваясь.       Берлин стоял ещё несколько секунд. Глядя туда, где только что была она.       Потом опустил взгляд, усмехнулся сам себе и пошёл прочь. Вскоре сел в машину и направился обратно в Толедо.       Она вошла в старое здание с узкими лестницами и потёртым деревянным полом. Здесь пахло временем и пылью. Прага поднялась на второй этаж, не торопясь. Дверь в её временное убежище захлопнулась с тихим щелчком. Она сняла рюкзак, не включая свет, и подошла к подоконнику.       На столе рядом — всё было на своих местах: ноутбук, карты, какие-то документы. И посередине — маленькая, почти нелепая игрушка: плюшевый барсук, с чуть перекошенной мордой.       Она провела по нему пальцем.       — Ты и правда сказал, что он похож на меня… — прошептала с лёгкой усмешкой.       Прага закрыла глаза на мгновение.       Эта встреча пошла слишком гладко.       Слишком быстро. Он уязвим. Он тянется. И значит — всё под контролем.       Раздался стук в дверь. Прага молча обернулась.       — Заходи, Карла.       Та вошла без улыбки, деловая, собранная, даже слегка напряжённая. В руках — не папка, а планшет.       — Ты одна? — спросила Карла, закрывая за собой.       — Пока да. Что-то срочное?       Карла кивнула и выложила на стол планшет. На экране — досье.       — Я нашла кое-что, — начала Карла, чуть понизив голос, хотя вокруг было шумно. — Про твоего... Андреса.       Мария кивнула, спокойно.       — Ну, я еще раз покопалась. Старые медицинские отчёты, закрытые, но ты же знаешь меня. Твоя "простая просьба" стоила мне пары ночей без сна. Ты бы хоть иногда говорила, зачем тебе это. Иногда я чувствую себя карманным хакером, а не сестрой.       — Карла... — Мария слегка улыбнулась.       — Он лечился за границей границей. Швейцария, Цюрих. Частная клиника с чёрным списком пациентов — по слухам, там держат богатых, у которых диагнозы, мягко скажем, не для широкой огласки. У него осталось… не больше года. Максимум. И это был самый оптимистичный прогноз.       Карла порылась в сумке, достала распечатку.       — Вот. 2014 год. Пациент с диагнозом "редкая форма наследственной болезни", связанной с кровью. Гематологическая онкология, вероятно — хронический тип. Имя не указано, но в другом документе упоминается фонд Андреса де Фонойоса как жертвователь на ту же клинику. Причём в том же месяце.       Мария взяла лист. Долго молчала. Чувствовала, как на миг пересохло в горле. Это объясняло многое. Слишком многое. Но сейчас — нельзя терять фокус.       — Ты не скажешь мне, зачем тебе это всё, да?       — Нет. Но... спасибо тебе.       Мария не отрывала глаза от выписок, прочитывая их снова и снова..       — Спасибо, Карла. Это многое объясняет.       — Что именно?       Но Мария покачала головой.       Карла недовольна, но кивнула. Она уже привыкла, что Мария не отвечает на лишние вопросы. Но в глубине души ощущала: всё, что она узнала, — это не просто досье на бывшего любовника. Это часть чего-то гораздо большего.       Карла ушла, оставив за собой лишь лёгкий запах кофе и глухое эхо своих слов.       Мария сидела в тишине, глядя на плюшевую морду барсука. Гладкая, чужая поверхность под пальцами.       Он умирает.

Следующий день. Поздняя половина дня.

Дом в Толедо.

      Комната Берлина была полу притемнённой, окно распахнуто — тёплый ветер качал лёгкую белую занавеску. На письменном столе — шахматная доска, начатая партия, и недопитая чашка кофе с потёками на стенке. Он сидел в кресле, развалившись как ленивый хищник, и смотрел на старое письмо — потрёпанный конверт с французской маркой, с замятой верхушкой, которую он не выпрямлял, будто не хотел трогать то, что уже и так покорёжено временем.       Он не читал письмо — просто держал его в руках, как что-то, что давно уже потеряло значение, но от чего невозможно отказаться. На мгновение всё стихло. Словно кто-то перекрыл мир снаружи. Только шелест занавески и… шорох. Тонкий, почти неслышимый.       Он поднял глаза. резко выпрямился, будто кто-то дёрнул за нитку внутри. Это исходило именно за стеной. Комната Праги.       Берлин замер, превратившись в один большой слух. Шорох повторился. Слишком осознанно, чтобы быть ветром. Слиточно намеренно, чтобы быть случайностью.       Яблоко, которое он крутил в руке, перестало вертеться. Осторожно положил его на край стола, встал, прошёл по комнате, бросив быстрый взгляд в зеркало, как будто пытался считать с себя лишние эмоции и вышел из комнаты.       На мгновение остановился в коридоре, глядя на ту самую дверь. Она была приоткрыта, совсем немного.       Изнутри скользнула тень.       Он тихо подошёл, как будто боялся спугнуть не её — себя.       Легким движением коснулся двери. Она скользнула вперёд, отворяясь почти бесшумно.       Он выпрямился, будто собираясь что-то сказать, но плечи тут же опустились — как у человека, которому нечем крыть. Пальцы нащупали край шахматной доски и замерли, не двигаясь.       Он не смотрел на неё, смотрел мимо — в щель между занавесками.       Она стояла спиной.       В простом тёмном платье, босиком. Волосы были небрежно закручены, как будто она делала это в спешке. Перед ней — полка, и на ней — фотография. Старая, поцарапанная — семья.       Он знал, кто на ней. У неё был этот взгляд — сосредоточенный и глубокий, как будто она искала что-то в прошлом. Или в себе.       Это была та Мария, которую он почти не видел. Та, что дышала тишиной.       Когда она обернулась — вздрогнула резко, как будто вышла из глубокой воды.       — Боже, ты меня напугал.       — Ну, на счёт "Боже" — это ты, конечно, загнула… Хотя, я и сам иногда молюсь на себя перед зеркалом, — с лёгкой усмешкой сказал он. В его глазах мелькнула тень усталости, которую он пытался спрятать за шуткой, но она выдавала больше, чем хотелось бы.       Она закатила глаза, но не отстранилась.       — Ты вернулась из-за меня? — спросил тихо, почти сдержанно.       — Не обольщайся.       — Да ладно… — Он приблизился, шаг за шагом, осторожно.       Остановился почти вплотную.       — Ну ладно, как скажешь, — выдал он легко, как будто говорил о погоде. Но уголок губ дрогнул — он знал, что не поверил ни на секунду.       В этот момент раздался стук в дверь. Прага резко повернула голову.       В проеме стоял Серхио с аккуратно сложенным постельным бельём.       Неловкость была осязаемой, но Профессор держался, как всегда, собранно.       Берлин медленно обернулся, будто кто-то включил свет в комнате, где он прятался.       — Хороших снов, Прага… — сказал он, проходя мимо Серхио. Бросил на неё взгляд, такой лёгкий, почти насмешливый. И всё же что-то в нём было.       — Я тут чистое постельное принёс, — сказал профессор, опуская взгляд на Марию.       Она подошла к нему, аккуратно закрыла дверь, взяла постельное, которое Серхио протянул ей.       — Это всё… часть твоего плана? — спросил он, поправляя очки.       — Это только первый акт. — Мария дошла к кровати, раскладывая ткань, будто готовила сцену.       — Что должно произойти, Мария?       — Он должен поверить, что решение — его. Что шаг — его. Что чувства — его. А потом…       Она замолчала, глядя в одну точку. Глаза остановились на фотографии на полке. Семья. Сестра. Что-то проскользнуло в её лице — мимолётное, будто дрогнуло внутри, но не сломалось.       — А потом? — напомнил Серхео.       Мария усмехнулась уголком губ.       — Кукловод не объясняет марионетке, что она танцует по ниточкам. Она думает, что сама делает выбор. Это и есть мастерство, Серхио. Боль должна оставаться внутри. Всегда.       Серхио смотрел на неё долго. И, впервые за всё время, сказал просто на выдохе:       — Это глупо.       Она бросила на него взгляд поверх плеча — колкий, как тонкий нож:       — Глупо — пытаться управлять тем, кого не понимаешь. А я — понимаю.       Она снова взялась за подушку, натягивая наволочку, но он продолжил:       — Ты в него влюбилась.       На секунду повисло молчание. Она успела сжать губы, чтобы переварить всё, но не колеблясь, ответила:       — Нет.       — Это не вопрос, Мария. Ты хочешь, чтобы он стал зависим от тебя. Ты хочешь сломать его, а потом собрать так, как удобно тебе. И это уже не часть плана. Это — ты.       Она замерла, ладонью скользнула по ткани.       — Ты сам меня сюда привёл. Сказал: ”Взять его под контроль”. Вот я и беру под контроль.       — Но не так. Не то, что я хотел бы видеть. Это вообще не то.       — А как, Серхио? По учебнику по этике? Но я не вижу, чтобы ты жалел кого-то, когда делаешь ходы. Почему мне нельзя?       Он замолчал. А она повернулась, возвращаясь к постели. Уверенными движениями застелила её, не подавая никаких эмоций.       Серхио наблюдал за ней, но она больше не поднимала глаз. Он посчитал бесполезным оставаться здесь еще, поэтому тихо вышел. Мария осталась одна в комнате, полной тишины с фотографией на полке, и пустотой в голосе.

Утро. Дом в Толедо.

      Солнце едва пробивалось сквозь окна, отбрасывая золотистые полосы на длинный деревянный стол, за которым уже собрались почти все. Хельсинки что-то громко пересказывал Рио, Токио листала телефон, Денвер и Найроби смеялись, накладывая себе тосты и фруктовый салат.       Профессор сидел на краю стола, молча мешал кофе, дыхание задержалось на мгновение, когда вошла Мария. Его глаза не отрывались от неё, словно он ждал, что сейчас всё изменится.       — Ну здравствуйте... — проговорила она, чуть склонив голову, будто оценивая обстановку.       Все замолчали на секунду, а потом — как будто включили свет.       — Санта Прага! — громко выдохнула Найроби. — Вот кого нам не хватало! — она встала, подошла и обняла Марию, не сдерживая радости. — Навсегда? Ты теперь с нами?       Улыбка на ее лице Марии говорила о многом.       — Вернулась, и как ни в чём не бывало, — пробормотала Токио, усмехаясь, — ну, классика.       — Я думал, ты вообще не вернёшься, — признался Рио, — но это круто. Правда круто.       — С возвращением, красавица, — лениво сказал Денвер, поднимая кружку, будто в её честь.       Мария рассмеялась, легко, непринуждённо. Встала у спинки стула, слегка опершись о дерево рукой, оглядела всех. Присутствие её ощущалось мгновенно — как запах чего-то острого, тонкого и неуловимо опасного.       Берлин сидел чуть в стороне. Его пальцы крепко сжимали край стула, ногти слегка впивались в дерево. Взгляд, обращённый на Марию, был одновременно и оценивающим, и мягким, с оттенком боли, как будто она напоминала ему о том, что он давно потерял — контроль, свободу, или, может быть, себя самого. Его губы изредка вздрагивали, пытаясь удержать полуулыбку, но глаза выдавали всю правду: этот момент — не игра, и он не уверен, кто тут настоящий игрок, а кто — жертва.       Мария заметила это. Её лёгкая улыбка была словно вызовом и обещанием одновременно. Она знала, что держит в руках ключи от их судеб, и, играя с их страхами, чувствовала себя властелином скрытых нитей.       — Вот уж не думала, что кто-то меня тут вообще вспомнит, — усмехнулась она.       — Мы не забываем своих, — с серьёзностью в голосе произнёс Хельсинки, стараясь придать фразе вес, хотя никто особенно не воспринял её серьёзно.       Берлин молчал, но усмешка медленно появилась на его лице — не вызывающая, не торжествующая. Скорее, уступающая, как будто он знал, что эта партия уже за ним. Он смотрел на неё, и взгляд его был длинным. Пронзающим. Он знал, почему она здесь.       А Профессор… Профессор не мог не смотреть.       Он наблюдал, как Мария шутит с Найроби, как по-дружески поправляет ворот Рио, как Токио ей бросает ироничный взгляд, а она легко отбивает его одной фразой. Как смеётся. Настоящим, живым смехом. И от этого становилось не по себе.       Она слишком легко вошла обратно, словно не уходила, словно всё идёт по её сценарию, а не по его.       Он поставил чашку на блюдце, чуть громче, чем собирался. Никто не обратил внимания, кроме неё. Мария взглянула мимо всех — прямо на него. В этот момент в её лице появилась тень — не злая, не зловещая, просто… осознание, что он боится.       И она улыбнулась. Почти нежно.       Как бы говоря: "Всё под контролем. Моим."       Серхио отвёл взгляд. Внутри него всё сжалось. Профессор поправил очки, но его руки дрожали чуть заметно.       Она стала угрозой.       Но самое страшное — она уже была ею с самого начала.