Часть 10

      Утро. Дом в Толедо.

      За длинным столом в общей кухне уже кипела жизнь — ложки гремели о тарелки, кто-то наливал себе кофе, кто-то, зевая, сыпал сахар прямо мимо чашки.       На завтрак Мария пришла последней — как всегда. Волосы ещё слегка влажные после душа, тёмные пряди собирались в лёгкие завитки на плечах. Она вошла в столовую неторопливо, оглядела стол.       Места почти все были заняты. Денвер, Рио, Профессор, Хельсинки, Москва… Свободным осталось только одно — рядом с Берлином. Он сидел спокойно, спина ровная, глаза прикованы к Профессору. И даже не посмотрел в её сторону, когда она приблизилась.       Мария не колебалась — села молча. Не выбирая. Просто так получилось. Они — как два фрагмента одной шахматной доски: рядом, но без прямого контакта. Ни взгляда, ни кивка. Только дыхание синхронное — еле уловимое.       Профессор продолжал говорить, разложив перед собой распечатки. Всё было по плану — логистика, этапы, график. Его голос профессора звучал уверенно, спокойно.       — Вход в центральную печатную секцию будет только по пропускам. Дважды в день. Один — в начале смены. Второй — за десять минут до закрытия. Вот этот интервал, — он указал пальцем на стрелки на схеме, — у нас под контролем. Значит, любые отклонения — на нашей совести. Нам нужно продумать, кто в какой день и как будет обосновывать своё присутствие. Кем будет, с какими правами. Особенно в секторе С.       Профессор продолжал говорить, разложив перед собой распечатки. Мария слушала вполуха. Подцепила вилкой тост. В этот момент Берлин, не глядя, аккуратно положил на её тарелку ломтик прошутто. Этот жест был настолько легким и почти случайным, что мог бы остаться незамеченным. Но Мария почувствовала, как сердце слегка замерло — это было его молчаливое признание. Пальцы мелькнули у края её тарелки и исчезли.       Профессор на секунду сбился — его взгляд остановился на ложке, на тарелке, на них двоих, но ничего не сказал. Только чуть прищурился, будто стараясь понять — что происходит на самом деле, за словами и жестами.       Мария уловила это — и чуть повернувшись, взглянула на него. Потом, как ни в чём не бывало, подмигнула. Одно короткое движение — дерзкое и откровенное. Его глаза на миг расширились, но он продолжил:       — …поэтому любые импровизации в этом участке — только по моему сигналу. Вы не должны…       — Токио бы сейчас точно пошутила, — вставил Рио, отодвигая тарелку. — ”У нас тут такой чёткий план, что если я чихну не по расписанию — Профессор получит инфаркт, а Берлин — премию”.       За столом раздался смех. Кто-то захлопал ладонью по столу, кто-то уткнулся в кружку, скрывая улыбку. Даже Профессор усмехнулся краем губ.       — Пусть отоспятся, — пробубнил Денвер, не поднимая головы от тарелки, — я заходил к ним, звал на завтрак. Там такой перегар, что аж глаза защипало. Отец, смотри — до сих пор красные!       — Угомонись, — буркнул Москва, не выдержав и тихо хмыкнув. Губы дрогнули, но он сохранил серьёзность.       В этот момент Берлин, абсолютно машинально, налил Марии кофе в её кружку, когда наполнял свою. Рука двигалась с точностью и уверенностью, будто он делал это каждый день. Мария даже не поблагодарила — просто взяла чашку и сделала глоток, не отрывая взгляда от плана, о котором продолжал говорить Профессор.       Его голос был всё таким же спокойным. Но пальцы на фломастере слегка побелели от напряжения.

Пару часов спустя

      В комнате — мягкий полумрак. На подушке рядом с ней лежал телефон, из которого доносится женский голос.       — Карла, не сейчас... — голос Марии был сдержан, но звучал настойчиво.       В этот момент в приоткрытую дверь кто-то постучал. Мария быстро подняла голову и увидела Профессора. Он застыл в проёме, словно колеблясь, прежде чем шагнуть внутрь.       — Все уже собрались. Тебя ждут. — голос был ровным, но в нём сквозило легкое напряжение.       Мария не сразу ответила, словно пытаясь собрать себя. Потом нажала на кнопку отключения, телефон с негромким щелчком упал на подушку.       — Отлично, спасибо, дорогая, я тебе потом перезвоню. — сказала Мария в трубку, глядя на Профессора.       Она нажала на отключение, кинула телефон на подушку, выпрямилась.       — Идём?       — Да.       Их шаги звучали чётко в пустом коридоре. Профессор — на шаг впереди, Мария — уверенной походкой, будто ничто не нарушило её спокойствия. Но в тишине он уловил ту интонацию в её голосе, ту хитрую нотку в слове ”дорогая” — вызов, который она бросила без слов.       В лекционной комнате была непривычная расслабленность: вместо привычных рядов стульев Профессор расставил их в круг.       — Ну, а я и думал, что у нас тут клуб анонимных алкоголиков... — с усмешкой протянул Рио.       Смех разлился по комнате, даже Берлин не удержался и усмехнулся, сев рядом с Марией. Она почувствовала это как тихой искру: он намеренно выбрал место рядом — знак, который нельзя было игнорировать.       — Ну что, — проговорила Найроби с ухмылкой, — надеюсь, нас здесь не будут просить рассказать, как мы вчера перестарались.       — Ты, наверное, звезда клуба, — подколол её Хельсинки, опираясь на спинку стула.       — Ага, — нахмурилась та. — Мои легенды еще не придуманы, но я работаю над этим.       Профессор, пытаясь сохранить серьёзный тон, покачал головой:       — Хорошо, коллеги, сегодня мы сыграем в игру ”Два факта и ложь”. Зачем? Эта игра поможет нам лучше понять друг друга. Но не просто понять — здесь важна интуиция и способность улавливать детали. А ещё это способ проверить, насколько мы внимательны. Это про умение читать между строк, видеть малозаметное.       Найроби скрестила руки и улыбнулась:       — Как в клубе анонимных манипуляторов — слушаешь и сразу понимаешь, кто лжёт.       — Надеюсь, тут не придётся признавать свои тайны, — усмехнулась Токио, перебирая пальцами шнурки кроссовок. — Мой секрет — могу обходиться без кофе утром.       — Вот это ложь! — хором заявили несколько человек, а Берлин лишь усмехнулся в уголок губ.       — Серьёзно, — продолжил профессор, — каждый из вас по очереди называет три утверждения о себе — два правдивых и одно ложное. Остальные должны определить, что из этого — неправда.       Москва тихо добавил:       — Это как детектор лжи, только без проводов и мониторов.       — А если я сразу скажу, что всё правда? — усмехнулся Рио, покручивая ручку в руках.       — Тогда будешь самым подозрительным, — подколол его Денвер. — Никогда не бывает, чтоб всё было идеально.       — Ладно, — улыбнулся профессор. — Начнём с тех, кто посмелее.       Взгляды разбегались по комнате, кто-то нервно шевелился, кто-то пытался скрыть улыбку.       Мария глубоко вдохнула — игра только начинается, а она уже видела много того, что скрывалось за словами.       Первым взял слово Хельсинки. Его голос был тихим, но уверенным:       — Я прыгал с парашютом; у меня есть младший сводный брат; я никогда не играл в футбол.       — Кто что думает? — спросил профессор.       Все тут же закивали, будто знали это про него, но возникали вопросы:       — Ты? Хельсинки? Без футбола? — удивилась Найроби.       — Вот тут, наверное, ложь, — вмешался Москва. — Не верю, что ты футбол не пробовал.       — Попал! — улыбнулся Хельсинки. — Футбол — моя давняя страсть.       Остальное правда.       Следующий был Денвер:       — Я раньше учился на повара, но бросил учебу; у меня есть коллекция старых винилов; я боюсь высоты.       — О, это просто! — сказал Берлин. — Ты любишь экстрим, прыжки с парашютом, а вот боязнь высоты — чушь.       — В точку! — подтвердил Денвер. — Это ложь, а первые два — правда.       Токио взяла слово с ухмылкой:       — Я работала в цирке; у меня есть брат; я умею играть на саксофоне.       — Ты с цирком в прошлом? — спросила Мария, наблюдая за ней.       — Саксофон ложь, ну какой из тебя музыкант? — Посмеялся Берлин.       — Отличный, между прочим. Но ты прав, саксофон — ложь, — ответила Токио, улыбаясь.       Все улыбнулись, а Мария тем временем пристально смотрела на Берлина — внимала его жестам, движению глаз, дыханию. Она понимала, что для него это не просто игра, а поле битвы.       — Теперь моя очередь, — Берлин откинулся на стул, все внимание было направлено на него. Он поднялся, бросив лукавый взгляд по кругу.       — Так… Я умею подделывать подписи так, что никто не отличит; всегда просыпаюсь ровно в пять утра, даже без будильника; был женат пять раз.       А Мария в это время внимательно на него смотрела. Не улыбалась. Не гадала. Она не сомневалась.       Пять раз.       Пять браков.       Он сказал это с тем видом, как будто перечислил марки машин, а не женщин, с которыми делил свою жизнь. И всё же... она почувствовала в этом что-то настоящее. Без позы. Без игры. Настоящее, но глубоко спрятанное.       «Он не врёт, — подумала Мария. — Просто не хочет, чтобы кто-то понял, как это было важно».       Она чуть склонила голову, не отводя взгляда.       — Пять? — переспросила Найроби, приподняв бровь. — Серьёзно?       Берлин не ответил сразу. Только чуть пожал плечами, словно это было что-то несущественное.       — Что скажете, коллеги?       Токио щёлкнула пальцами:       — Ложь про пять утра. Я видела, как ты дрыхнешь до десяти.       — Было дело, — усмехнулся он. — Действительно, просыпаюсь когда угодно, не только в пять, но не увлекаюсь этом. Утро хранит свое таинство.       Берлин поймал взгляд Марии, но ничего не сказал. Лишь чуть приподнял уголок губ и отвернулся.       — Так, теперь ты, — Найроби подалась вперёд, прижимая локти к бокам, будто заведомо готовилась быть ошеломлённой.       Мария чуть вскинула бровь и лениво улыбнулась, как будто собиралась просто сыграть чужую игру.       — Хорошо. — Она выдержала паузу. Голос был ровным, спокойным.       — Я месяц провела в психиатрической клинике.       Она загибала пальцы.       — Один человек, который когда-то меня любил, до сих пор думает, что я мертва. И мои родители отказались от меня, потому что я оказалась по ту сторону закона.       В комнате повисла тишина. Та самая, густая, осязаемая, когда даже шутникам становится не по себе. Токио дерзко приподняла бровь, будто бросая вызов.       Найроби сморщила лоб — то ли от недоверия, то ли от зависти к смелости.       — Родитель не может отказаться от своего ребёнка, — задумчиво пробормотал Москва, положив руку на плечо сыну.       — Может, — откликнулась Токио, и в её голосе вдруг прорезалась трещина. — Если ребёнок не оправдал их ожидания.       Берлин молчал, но его пальцы барабанили по фарфоровой чашке, а глаза выдавали напряжение.       Он будто примеряет каждое слово Марии на правду, пытается взвесить: где ложь, а где — провокация.       Она чувствует этот взгляд, полный внимательности, колкости и почти хирургической точности.       — Я ставлю на родителей, — сказал Хельсинки после паузы.       — Стой, ты инсценировала свою смерть? — Найроби вытаращилась. — А ну глянь мне в глаза!       Она приблизилась, будто хотела увидеть малейшее движение зрачка, уголки губ, любую деталь, которая могла бы выдать ложь.       Мария не отвела взгляда. Лишь мягко улыбнулась.       — Чёрт... это правда, — выдохнула Найроби и выпрямилась. — Тогда ставлю на психушку. Не верю, что ты лежала.       Мария обвела всех взглядом и задержалась на Профессоре. Он смотрел на неё, чуть наклонив голову — пытался раскусить, и она это чувствовала.       — На самом деле… всё это правда, — она сдала губы, держа в себе улыбку.       — Подожди… — нахмурилась Токио. — Это нечестно. Так нельзя. Мы же играем в ”две правды и ложь”, в этом суть.       Мария перевела на неё взгляд. Ленивый, но цепкий, как будто эта игра ей действительно была по силам. И потом, с тем самым игривым прищуром, медленно улыбнулась.       Профессор всё это время молчал. Его взгляд оставался на Марии. Как будто то, что он увидел в ней сейчас, напомнило, с кем он имеет дело.       Она только что нарушила простую, почти детскую игру — и сделала это не для того, чтобы выиграть, а чтобы показать: у неё свои правила. Всегда.       — Погоди. Серьёзно? — Токио прищурилась. — Ты лежала в психушке?.. Офигеть. Среди нас психи.       — У меня была другая формулировка, — Мария склонила голову вбок, как будто только сейчас оценила тонкость своей фразы. — Я сказала, что "провела месяц", но не уточняла, в каком статусе.       — Подожди… ты просто… ходила туда? — Найроби недоверчиво моргнула. — Это еще страннее…       — Проходила практику. — Мария пожала плечами. Всё было просто. И при этом — вовсе не просто.       — Так, значит, ты у нас мозгоправ, — Найроби хлопнула ладонью по колену. — Чёрт, даже немного не по себе стало.       Мария невольно посмотрела на Берлина. Он сидел всё так же, но она заметила, как сжались его плечи. Видела это по глазам, по движениям рук. Он больше не наблюдал из любопытства. Он следил за ней, как за угрозой.       — Только не лезь ко мне в голову, ладно? — рассмеялся Денвер.       — А что там копаться, всё равно пусто, — подхватил Хельсинки, и все дружно захохотали.       Профессор, воспользовавшись моментом, поднялся:       — То, что вы сейчас сделали — не просто игра. Это упражнение учит вас видеть глубже. Искать, где ложь, а где правда. Понимать, что иногда человек врёт не словами, а телом. Это особенно важно, когда придётся иметь дело с заложниками, переговорами, полицией. Вам нужно научиться чувствовать ложь в воздухе. Даже малейшую.       Мария слушала, но не смотрела. Она всё ещё чувствовала с боку на себе взгляд Берлина. Он не отрывался от неё. И ей не нужно было поднимать глаза, чтобы знать это точно.       Прага вышла из лекционной комнаты последней. Все уже разбрелись — кто на перекур, кто в комнаты, кто просто проветриться. Она направилась на кухню. Не потому что была голодна — просто хотелось что-то взять, перекусить на ходу, успокоить внутренний жар. Победа — пусть и в такой мелочи, как игра — всё равно была победой. И она её чувствовала.       На кухне стояла тишина, только едва слышный гул холодильника. Мария достала из шкафа тарелку, положила на неё кусок сыра, пару хлебцев и яблоко. Всё это — медленно, будто обдумывая ходы. Потом с тарелкой в руке вышла в коридор и поднялась в свою комнату.       Она уместилась на кровати, поставила тарелку перед собой. Потянулась за телефоном, провела пальцем по экрану, выбрала Карлу.       Но в этот раз гудки сопровождались еле уловимыми щелчками, как будто кто-то врезал в тишину маленькие иголки шума. Незаметные. Для кого-то другого — да. Но не для неё.       Мария нахмурилась. Посмотрела на экран. Связь вроде была, но что-то было не так. Её интуиция — натренированная, внимательная — будто шепнула: ”Смотри внимательнее”.       — Я обещала перезвонить, — сказала она, когда услышала голос Карлы. Та что-то рассказывала, взволнованно, чуть торопясь. Но Мария уже почти не слушала. Помехи не прекращались. Едва заметный треск. Монотонный электронный фон, который невозможно спутать с обычным шумом.       Она убрала телефон от уха, снова посмотрела на экран. И тогда… как будто что-то щёлкнуло в голове. Взгляд её замер на потолке, потом медленно опустился на полки, на стену, на все привычные ей углы.       — Спасибо… я тебе потом наберу, — тихо сказала она и отключила звонок. Телефон положила рядом, не глядя. Взгляд уже скользил по комнате. Тихо, размеренно. Не было паники. Была точность и концентрация.       Она встала. Подошла к полке. Провела рукой вдоль книги, потом по самой полке. Ничего. Опустилась на колени, заглянула под кровать. Пусто. Повернулась к тумбочке, к зеркалу. Затем — к картине.       Картина висела на одной тонком гвоздике. Рамка старая, деревянная. Мария провела пальцами по ней — медленно, будто ласково. И вдруг почувствовала зацеп, чуть выступающий край.       Аккуратно сняла картину. На внутренней стороне, в углу, притаилось нечто чёрное и овальное — крошечный, почти игрушечный жучок.       Она взяла его в ладонь и молча прокрутила между пальцами. Смотрела на него — как на чужой глаз. В голове всплывали взгляды Профессора. Сдержанные, точные, как метка на мишени. Он не верил ей. И теперь всё стало понятно.       Она не чувствовала ни злости, ни боли, ни страха. Только холодную ясность. Пазлы сложились сами по себе.       «Хочешь поиграть? Поиграем», — подумала Мария, и медленно вернула жучок на место.       Мария вернулась на кровать, осторожно поставив тарелку рядом. Но есть расхотелось. Внутри было то ли злорадное удовлетворение, то ли тревожный азарт.       Подслушка.       Значит, Профессор не доверяет.       Он точно попытается контролировать — пытаться прочесть её ход.