Часть 11

      Она нашла Профессора в холле, сидящего за столом с бумагами. Информация складывалась в мозаики. Некоторые уже сложились — и в этом была угроза. В ясности, которая рождала слишком много следствий. Она прикрыла лицо ладонями — как от света, как от мыслей.Дрожь в пальцах была едва заметна, но сердце билось неравномерно — как будто внутри затрещала тонкая ледяная корка, готовая треснуть от малейшего давления.       — Я присяду?       Он поднял глаза, еле заметно кивая.       — Конечно.       Мария села рядом, спокойно, почти лукаво. Молчала и смотрела на него.       — Ну как твой поводок? Работает? — спросил он будто невзначай.       — Конечно. — Мария кивнула уверенно. — Ты же сам говорил: он нарцисс. Главное — создать иллюзию контроля, и он будет вести себя, как нужно.       Профессор чуть склонил голову.       — А чувства? — сказал он, задержав взгляд на ней чуть дольше, чем обычно, словно пытаясь прочесть её насквозь.       — А что чувства? — Мария улыбнулась, не отводя глаз.       — Хочешь сказать, у тебя их нет?       Она улыбнулась.       — Я же говорила. Только план.       Он слегка кивнул, будто соглашаясь, но глаза сказали другое. Он посмотрел в сторону, будто раздумывая, стоит ли говорить.       — Если так... тогда мне нужно, чтобы ты присмотрела за Денвером.       — Что с ним?       — Я изначально не хотел брать его в команду. Слишком... эмоционален. Был момент, когда я серьезно думал — исключить. Но Москва... он не дал мне шанса. Я не мог ему отказать.       — Что ты хочешь, чтобы я сделала?       Он замолчал. Потом поднял на нее взгляд.       — Ты же все ещё на моей стороне? Наш план в силе? — Профессор прищурился, сделав акцент на первом слове во втором вопросе.       Она медленно подалась вперёд.       — Серхио, я приехала сюда, влезла во всё это из-за тебя. Я на свободе благодаря тебе. Если нужна моя помощь — я тебе помогу. Ты же знаешь, я у тебя в долгу.       Он выдохнул.       — У него скрытая агрессия. Думаю, ты сама уже поняла. Но он может быть подвержен влиянию. Мне нужно, чтобы она была под твоим контролем. Сможешь сделать?       Мария не ответила сразу. Он продолжил:       — Если бы ты с ним немного пофлиртовала... как ты умеешь, он стал бы ручнее.       Мария вдруг рассмеялась. Искренне, громко. Слишком громко. Профессор замер, слегка растерявшись.       — Серхио...       — У тебя с Берлином — холодный расчет. Так ведь? — он поднял на нее глаза. Она посмотрела на него спокойно. — С Денвером нужно так же. Всё ради плана. Ты ведь умеешь это. Используй.       Она мгновенно почувствовала скрытую угрозу за этой просьбой — не просто контроль, а испытание. Но лицо оставалось непроницаемым.       Это была проверка. Конечно, проверка.       Но для такого умного и расчетливого Профессора это казалось даже очень простым и очевидным, что Мария смутилась. Не может быть такого, что он так по-простому это говорит. Так вовремя. И так, как ей показалось, глупо.       "Если игра — то по его правилам. Но я тоже умею играть."       Мария поднялась с кресла, подошла ближе, провела рукой по его щеке, легко, игриво.       — Как скажешь, босс.       Теперь в том, кто поставил подслушку, у неё не оставалось сомнений.       Мария вернулась в комнату и тихо прикрыла за собой дверь. Внутри все гудело — гул мыслей, ощущений, обрывков фраз и намеков. Она машинально провела рукой по виску, сбрасывая напряжение, села на край кровати и, уставившись в пол, перебирала в голове факты: что уже было, что у неё есть, что можно использовать.       И тут услышала приближающие шаги. Она вздрогнула и подняла голову. В дверях стоял Берлин. Как всегда — не вовремя. Или слишком вовремя, если спросить его.       — Интересно получилось. Так ты у нас не психолог, а психиатр, — сказал он, не заходя близко. Остановился в нескольких шагах. Между ними — пространство, насыщенное напряжением, почти осязаемое.       — Психотерапевт, — спокойно поправила она, не двигаясь. — А ты, как оказалось, беспечный романтик. Пять раз быть женатым… это сильно.       Тон её был ровным, почти вежливым, но в голосе проскальзывало то ли презрение, то ли восхищение — и разобрать, что именно, было невозможно. Словно сама не знала. Или не хотела знать.       Он подошёл ближе и опустился на край её кровати. Молча посмотрел в сторону окна — на занавески, колышущиеся от лёгкого сквозняка. Как будто искал в их движении ответ на какой-то внутренний вопрос.       — Пять раз... Пять раз я верил в любовь. И каждый раз проигрывал, — произнёс он тихо, но голос дрогнул. Привычная бравада слетела с него, как маска, оставив нечто странно уязвимое.       Он хотел сказать ещё что-то. Встретил её взгляд. Держался за него, как за воздух. И она смотрела в ответ. Без слов, без игры. Просто смотрела. И он что-то увидел в этом взгляде — то, что ему было нужно.       — Знаешь… — начал он снова. Глаза не отводил. — В этот раз, поставив на тебя, я понимаю: всё равно проиграю.       Он стоял на грани раскрытия, а она — как ледяной вулкан, который может взорваться или остаться камнем. В её взгляде читалась холодная отрешённость, и это отталкивало его, но в то же время манило.       Мария едва заметно усмехнулась, наклонив голову вбок.       — Ты мне сейчас признаешься в чувствах?       — Ты же психотерапевт, — он усмехнулся в ответ, — я пришёл на терапию.       Она хмыкнула. Уже без насмешки — искренне. Низко и мягко.       — Ты серьёзно?       — Только не копайся у меня в голове, — прошептал он. — У меня... немного другие методы.       Он склонился к ней. Медленно, неуверенно. Как будто давал шанс отстраниться — и всё же надеялся, что она этого не сделает. Его дыхание коснулось её кожи. Он почти коснулся её губ — почти.       Она чувствовала его дыхание — теплое и живое — но за этим тёплым дыханием маячила холодная тень сомнений, заставляя отступить.       Она видела, как искренне он сейчас хотел этого. Не ради игры, не ради контроля. Искренне. И именно поэтому — она не могла.       Не сейчас, не под чужим взглядом, не под микрофоном, который лежал где-то в комнате, затаившись в невидимой тени. Не в этом контексте. И, возможно, не с ним. Не так.       Он замер. Они были так близко, что его взгляд, скользнув по её лицу, искал объяснение одновременно в ней, в себе и в тягостной тишине между ними. И когда ничего не нашёл — усмехнулся. Почти печально.       Он выпрямился, сел прямо.       — Андрес… — прошептала она почти беззвучно. Это имя, которое она раньше произносила иначе. Сейчас — впервые не знала, что делать с ним.       Он поднял палец к губам, легко коснувшись их.       — Тш-ш… — выдохнул с той самой улыбкой. Улыбкой, в которой ничего нельзя было прочитать. Ни тепла. Ни холода. Только маску.       Он встал медленно. Как будто не хотел уходить, но всё уже было сказано. Посмотрел на неё в последний раз — и в его взгляде была тень чего-то настоящего. оборачиваясь.       В этот момент Мария подняла с тумбочки тяжёлый стеклянный стакан и бросила его в стену рядом с дверью. Стекло разлетелось с оглушительным треском, осколки посыпались на пол.       Берлин замер в проёме, плечи вздрогнули, словно удар прошёл по нему невидимым молотом.       Но он не оглянулся, не обернулся — просто ушёл.       В тишине комнаты оставался только звук капающей воды из крана — как эхо их молчаливого диалога, запутанного и болезненного.       Мария медленно опустилась спинку кровати, руки все ещё дрожали.

Следующее утро.

      Завтрак уже шёл — за столом собрались почти все. Лёгкий шум тарелок, гул голосов, приглушённый — как будто никто не хотел говорить слишком громко. Профессор что-то объяснял Москве, Токио ковырялась в омлете, Берлин наливал себе кофе.       Дверь в кухню открылась позже обычного. Мария вошла размеренным шагом — будто сцена уже была написана заранее. Волосы собраны, губы полуулыбкой. Ни спешки, ни лишних движений.       Первым, на кого упал её взгляд, был Профессор. Он приветственно кивнул. Она в ответ слегка улыбнулась — то ли играючи, то ли приветливо. Чёрт пойми.       Проходя вдоль стола, почти невзначай провела рукой по спине Денвера — легко, скользяще, будто бы случайность. Но она почувствовала, как его мышцы тут же напряглись — животный рефлекс. Почувствовала и взгляд Москвы, тяжёлый, мгновенно обострившийся. Он даже перестал дышать. На долю секунды.       Мария села рядом с Профессором.       — Приятного аппетита, — сказала тихо.       Каждый шаг звучал вызовом, будто она бросала вызов всему окружению — и, главное, Профессору, который пытался держать нити в руках.       Профессор кивнул и отвёл глаза. Все остальные — переглянулись, как будто не знали, что только что произошло, но знали, что это что-то важное. Плотность воздуха изменилась.       Мария взяла вилку, элегантно наколола кусочек омлета, поднесла к губам и легко подмигнула Токио. Та сначала замерла, потом ухмыльнулась краем рта. Найроби что-то быстро прошептала ей — и Токио молча кивнула, наблюдая за Марией уже иначе. Словно что-то начало становиться понятным.       Затем, как будто бы ей просто понадобился другой стакан, Мария потянулась вперёд — над столом, перед Денвером. Ткань платья натянулась, грудь оказалась прямо у него перед лицом. Он застыл — в глазах вспыхнул огонь, но тело осталось каменным.       — Напьёшь сока? — спросила, уже забирая его стакан. Подмигнула, как будто они давно в этом заговоре.       Берлин, всё это время, сидевший в тени в конце стола, будто бы не смотрел. Но по тому, как он крепче сжал чашку, как вздрогнула мышца на челюсти — было понятно: он всё видел. И не просто видел — чувствовал. Брови едва заметно дрогнули, взгляд стал резче. Он пытался удержать лицо спокойным, но напряжение проступало сквозь кожу.       За столом повисла странная тишина. Все всё видели. Но никто не мог — или не хотел — это комментировать. Профессор даже слегка закашлялся, будто случайно. Или чтобы вернуть себе контроль.       Мария ела спокойно, неторопливо. Будто всё это — обычное утро. Будто не она только что вбросила искру в бензиновую лужу.       Закончив, она первой встала.       — Всё было вкусно, — мягко проговорила, промокая губы салфеткой. Слишком аккуратно, изящно.       Проходя обратно, снова скользнула рукой по спине Денвера — такая же мнимая невзначайность, та же невидимая нить власти. Он не двинулся.       За её спиной всё ещё царила тишина.       – Что за чёрт? Что сейчас было?.. – Найроби первой нарушила гробовую тишину, всё ещё глядя вслед уходящей Марии. Секунда — и её глаза резко переместились на Денвера.       Он будто застрял. Моргнул, возвращаясь к мыслям. Потом быстро заговорил, сбивчиво, срываясь на полуслове.       – Э… Я… я вообще не понял, что это было… Не надо так на меня смотреть, Найроби, клянусь, я сам в шоке.       Он обернулся к Москве, и голос его стал тише, почти детский, будто он снова оказался на школьной линейке, оправдываясь за разбитую дорогую вазу.       – Пап… у нас с ней ничего нет, я не… Я даже не знаю, почему она это сделала… честно…       Он обвел взглядом всех, остановившись на Берлине. И в ту же секунду замер. В глазах Денвера — настоящий страх, потому что взгляд Берлина был… ледяным. Без слов, но будто с приговором. Жёсткий и неподвижный, он смотрел не просто на младшего напарника — он смотрел сквозь него.       На секунду воцарилась тишина. Потом Москва, как будто чувствуя, что всё вот-вот взорвётся, хлопнул сына по плечу:       – Расслабься, сынок. Всё хорошо. Девочка, видимо, перегрелась на солнце. Бывает.       Он сказал это с лёгкой усмешкой, но рука на плече сына была твёрдая, защитная. Берлин не проронил ни слова. Только продолжал смотреть на место, где ещё минуту назад сидела Мария. И, если бы кто-то в этот момент заглянул в его мысли, там было бы слишком темно.

Несколько часов спустя. Общее собрание.

      Комната, где собирались все участники, уже наполнилась привычным гулом голосов, шелестом блокнотов и скрипом стульев.       И тут вошла она.       Мария — в вызывающем топе, открывающем линию ключиц, и обтягивающих лосинах, настолько подчёркивающих силу и изгибы, что даже Токио краем глаза задержалась на ней дольше, чем стоило бы. Она прошла медленно, небрежно, но уверенно — как будто знала, что каждая пара глаз скользнёт по ней. И села. Рядом с Денвером. Нарочно разделяя его с отцом.       Она смеялась громче, чем требовалось. Вовремя от времени прикасалась к его плечу, бросала взгляды через изгиб ресниц. Положила ладонь ему на бедро на секунду дольше обычного — и будто случайно. Всё выглядело слегка наигранным. Но именно настолько, чтобы спровоцировать.       Профессор видел. Конечно, он видел, но сделал вид, что не замечает. И даже чуть сильнее нажал на дужку очков, будто это поможет удержать контроль. Она вела себя вызывающе. Не как его идеальный расчетливый агент. Она провоцировала не только остальных — она провоцировала его самого. И он понимал, что это игра —переигранная, слишком явная. И всё равно — ничего не мог с этим поделать.       А Берлин...       Он сидел чуть в стороне. Нога за ногу. Пальцы переплетены. Глаза прикрыты. Но в челюсти — напряжение. Он не смотрел прямо на Марию, но мышцы под скулами ходили, как заведённые. Костяшки пальцев побелели от сжатия. В какой-то момент он даже перестал слушать лекцию. Просто смотрел в пол. И дышал глубоко.       Когда занятие подошло к концу, Мария лениво потянулась и повернулась к Денверу, специально громко:       – Поможешь мне с перестановкой? Хочу кровать на другую сторону перенести, – она чуть наклонилась вперёд, пальцы легко коснулись его бицепса. – А то скрип может помешать…       Последнюю фразу она вытянула медленно, почти как выдох, как шепот, но на всю комнату.       Профессор двзрогнул, почти как от удара. Отвёл взгляд, как будто хотел исчезнуть.       Берлин поднялся резко, его стул скрипнул так, что Найроби рефлекторно вздрогнула.       – Пойдём, – прошептала она Токио, толкнув её к выходу.       Берлин пошёл за ними, не сказав ни слова. В каждом шаге — сжатое напряжение. Как будто он удерживал в себе что-то очень хрупкое. И если отпустить — разобьётся.       – Х-хорошо… – Денвер запнулся, не зная, можно ли вообще отказать. Он поднялся, почти как под гипнозом.       Москва покачал головой, пробормотав что-то себе под нос.

Комната Марии

      Когда дверь за ними закрылась, Мария сразу перевела взгляд на картину. Жучок. Разговор не должен был быть лишним.       – Вот я думаю… кровать вот отсюда, – она провела пальцем вдоль стены, – перенести сюда. Так будет меньше слышно её скрип… – она протянула фразу, будто смакуя, как будто мурлыча.       Денвер поёрзал на месте, подошёл ближе. Глаза его бегали, ведь он был растерян, от чего излишне суетлив.       – Так, Прага… – он понизил голос. – Я думал, у тебя что-то… ну… с Берлином. Типа, негласно. Говорят, он… ну, ты понимаешь…       Она засмеялась, откинула голову назад и потом глянула на него с наигранным удивлением:       – Серьёзно? С ним? Упаси Господь. Нет, спасибо. А вот ты…       Она шагнула ближе, но не делала ничего лишнего. Просто стояла рядом. Близко. Тепло. Опасно.       – Так, стоп, – он резко выставил руки вперёд, отстраняясь на шаг назад. – Подожди. Я… я не хочу тебя обидеть.       – Я что, совсем тебе не нравлюсь? Даже ни капельки не хочешь меня?.. – она хлопнула ресницами, голос её стал почти девичьим, приближалась к нему как кошка.       Он сглотнул, сжимая кулаки.       – Ты… ты очень крутая. И умная. И сексуальная. Очень. Но… Чёрт, Прага… – он посмотрел на неё с почти больной виной. – Я не…       Он вдруг сорвался, бросив:       – Прости!       И почти выбежал из комнаты.       Мария осталась одна. Улыбнулась, смотря на картину. Потом ослабила плечи и подошла к окну. Всё шло по плану. Так, как она и хотела.       — Что за цирк ты устроила? — голос за спиной был чужим. Сухим. Твёрдым. Без тени обычной мягкости. Дверь за его спиной захлопнулась резко, как точка в предложении, где должно было быть троеточие.       Мария не вздрогнула. Медленно, как будто отмеряя каждое движение, она повернулась. Спина прямая. Взгляд — ледяной и лениво-безразличный. Подняла руку, словно собиралась что-то сказать, но вместо слов — только грациозный жест, полный презрения.       — Разве не это ты просил меня делать, Серхио? — её голос был вкрадчив, почти насмешлив. Слова падали, как капли ртути — звонко и точно. Она подошла ближе, сохраняя на лице маску ироничной небрежности, но под ней уже дышала сталь.       Он стоял, словно прибитый к полу. В глазах пылала злость, но внешне он всё ещё держал фасад холодной выдержки. Почти.       — Не это, — бросил он резко. — Это было за гранью. Ты устроила спектакль, а не психологическую манипуляцию. Ты перегнула. Это было фарсом.       — Ты хочешь управлять мной не только как участницей, но и как женщиной? — спросила она в упор, но спокойно.       Профессор сжал челюсть, но ничего не сказал.       — ”Берлина контролируй. Войди в доверие и управляй”. — Она цитировала, с интонации, повторяя его манеру речи. — ”С Денвером поиграй. Соблазни. Пусть думает. Пусть привяжется”. Тебе напомнить ещё?       Она посмотрела на него. Долго и не страха.       — Тогда скажи честно… — её голос был почти шёпотом. — Кого ты больше боишься потерять? Меня в этой операции… или контроль?       Она сделала шаг назад.       — Кого мне ещё приручить к ноге? Может Москву? Хельсинки? Осло? Всех собрать возле себя?       Профессор на миг задержался. Затем глубоко вдохнул, будто собирался со словами, и шагнул ближе, почти вплотную. Лицо снова стало знакомым — сосредоточенным, закрытым. Только глаза выдали что-то человеческое.       Он поправил очки. Осторожно, как всегда, почти бережно — и в этом жесте, как ни странно, было больше искренности, чем в любых объяснениях.       — Я перегнул, — сказал он наконец. Голос был сдержанным, но не холодным. — С Денвером. Это было ошибкой. И я понял это. Я… я хотел убедиться, как ты действуешь в условиях неопределённости. Как быстро подхватываешь игру. Как работаешь с импровизацией. Мне нужно было увидеть. Понять. Ведь с Берлином у тебя получилось исключительно тонко.       Он замолчал, потом тихо добавил:       — Ты важна. И ты нужна этой команде. Нам всем. И мне. Прости, с Денвером я, правда, перегнул.       Мария стояла молча. Грудь тяжело вздымалась, как после бега. Она будто пропускала его слова через фильтр — раз за разом, не доверяя ни одному звуку.       — Я услышала, — произнесла она после паузы. — но мы должны доверять друг другу, а не проверять.       И смотрела прямо на него. На лице не было улыбки, но не было и прощения. Только жесткий контроль.       Он кивнул. Повернулся и вышел, прикрыв за собой дверь медленно, почти осторожно — как будто боялся, что она за ним захлопнется слишком громко.       Мария осталась одна. На мгновение всё снова стало плоским. Глухим.       Она посмотрела на стену. Они кричали… но почти шёпотом. Всё было под контролем. За стеной никто не должен был ничего услышать.       Выдохнула. Медленно подошла к кровати и села. Спина всё ещё прямая. Руки на коленях. На губах — нечто, похожее на усмешку. Или на усталость.              Она лежала на кровати, наушники плотно охватывали уши, но шум в голове не стихал. Всё, что произошло за последние часы, накладывалось слоями — голос Профессора, крик, Денвер, холодный взгляд Берлина.       Мария пыталась отгородиться музыкой, уловить хоть какой-то ритм, который сможет зацепить и удержать её внутри, но он всё ускользал.       Мысли упрямо возвращались к нему— к Профессору, его глазам, к его словам, к просьбе, к признанию и к тому, как он смотрел. И вдруг — резко, будто молния в затылок.       Жучок.       Картина.       Она сдёрнула наушники так, будто обожглась. Поднялась, подошла к стене и с яростью дёрнула раму. В пальцах — холодный корпус, тот самый, крошечный, чёрный.       Подслушка. Проклятая подслушка.              Шаги стали рваными, как дыхание. Быстрые, гулкие, будто она вышагивала в такт собственному бешенству. Она шла в кабинет Профессора — туда, где он всегда сидел в это время, за своим столом, с чашкой кофе и газетой, будто весь мир можно было спрятать за плотной типографской бумагой.       Он и правда сидел, спокойно читая что-то.       Но в следующую секунду Мария уже стояла у его стола. Молнией.       Прямо перед ним. Глаза — как пули. В руке — чёрная точка с проводами.       — Доверие, Серхио, — она резко бросила жучок на стол, звук был хлёстким, словно пощёчина. — Я говорила с тобой о доверии!       Голос хрипел, срывался, был на грани надрыва. Она это не скрывала, точнее не могла скрыть.       Профессор оторвался от газеты, нахмурился. Он действительно выглядел искренне удивлён.       — Хватит игр, — продолжала она, шагнув ближе. — Хотя бы между нами. Мы должны друг другу доверять. Ради плана. Ради команды. Ради всего, что ты начал. Чтобы это все не полетело к чертям!       Она резко подняла жучок, разорвала провода — сухой хруст. Металлические жилки повисли в воздухе, и она аккуратно положила его обратно на стол, прямо перед ним. Их взгляды столкнулись.       Он молчал. Несколько секунд.       — Мария… — сказал он медленно. — Я согласен на счёт доверия. Но… это я вижу впервые.       Он взял устройство в руки, рассматривая, повернул в пальцах.       — Нет, разумеется, я знаю, что это такое. — Он поднял на неё глаза без привычной покровительственной маски. — Но это не моё.       Она замерла и только глаза едва дрогнули, в груди всколыхнулась на вдохе.       Он не врал.       Она видела это.       Это была правда.       Она медленно выпрямилась, словно скидывала из себя остатки прежнего гнева — теперь он сменился холодным пониманием. Сложным, но не менее опасным.       Он все понял сразу. И видел, как это до неё дошло.       — Твою мать… — прошептала она, прикрывая глаза.       — Знаешь, Мари, — произнёс он почти с усмешкой, крутя между пальцами остатки жучка, — ты безусловно хорошо играешь. Но, видимо, забыла, что ОН тоже умеет играть.       Голос был ровный, но в нём было ядро.       Мария не открывала глаз. Боялась. Потому что в ту же секунду в голове прокручивались слова, сцены, разговоры. Слова, произнесённые с акцентом — для Профессора. Слова, которыми она думала манипулировать его вниманием. Его контролем. И, наконец-то последний разговор с Профессором.       Она прижала губы. Сделала глубокий вдох и вышла, не бросив ни слова. Только шаг — твёрдый, но замедленный, как у человека, которому придётся всё пересобрать заново.