Часть 14

      Мария сидела на краю кровати, почти не дыша, будто любая лишняя мысль могла обрушить хрупкий баланс внутри. Почти не дышала, но сердце било слишком громко. Она прислушалась — и поняла, что это не внешняя тишина, а внутренняя. В комнате было тихо, но тишина казалась не покоем — засадой. Каждый угол будто прятал за собой тень того, чего она боялась сильнее всего: потери контроля.       Кристиан.       Когда-то он был не человеком, а её личным экспериментом. Наблюдением за тем, как далеко можно зайти, раздвигая чужие границы. Она не любила его. Он был задачей, головоломкой, лабораторной крысой в её внутренней игре.       Но теперь крыса вышла из лабиринта. И смотрит прямо на неё. Теперь он знал, что она лгала, как манипулировала, как использовала чувства — его чувства.       Андрес.       С ним всё пошло не по плану. Она не рассчитывала влюбиться. Вернее — она никогда не влюблялась. Она использовала привязанности как оружие, как сеть, в которую попадались другие. Но с ним всё иначе. Он не стал её жертвой. Он стал тем, кого она боится потерять.       Мария всегда была на шаг впереди. Всегда знала, как сыграть.       Но сейчас?       Кристиан может отнять у неё не свободу. Не легенду, а влияние.       Может разрушить ту зыбкую, почти невозможную связь, что возникла между ней и Андресом.              Мария провела пальцами по виску, словно хотела стряхнуть чужие мысли.       Она поднялась, подошла к зеркалу. Там отражалась та, кто должна быть безупречной. Но в глазах — дрожь. Тонкая, почти неразличимая, как вибрация перед обрушением.       Она знала: это отражение должно быть бронёй — совершенной, без трещин.       Мария провела пальцем по своему отражению.       — Ты не проиграешь, — прошептала она себе. И всё же впервые не была в этом уверена.       Дверь скрипнула.       — Там Профессор разрешил устроить вечеринку, — Токио заглянула в комнату, сверкая глазами. — В честь этого новенького...       — Кристиана, — Мария выдохнула его имя, будто это было проклятие. В голосе — ни капли тепла.       — Точно, — усмехнулась Токио. — Так что, ты идёшь?       На ней было короткое серебристое платье с тонкими бретелями, плотными волнами ложившееся на бёдра. Волосы распущены, губы алые. Она выглядела как с афиши ночного клуба, опасная и притягательная.       — Спущусь чуть позже, — ответила Мария, — тоже хочу быть… эффектной.       Минут через двадцать она вышла из дома. Медленно. Уверенно.       На ней было чёрное платье с глубоким вырезом на спине и длинным разрезом на ноге. Тонкая ткань плотно облегала фигуру, будто тень, струящаяся за каждым её движением. Губы — тёмно-сливовые, волосы уложены в небрежные волны. Из украшений только тонкое кольцо на среднем пальце.       Как кошка, ступающая по собственной территории, она вышла к накрытому столу. Под музыку. Под свет лампочек, развешанных по периметру. Все смеялись, кто-то хлопал в ладоши, кто-то уже начинал петь. Атмосфера была почти семейной, как будто это действительно была просто вечеринка, а не временное перемирие перед штормом.       Вино, музыка, свет. Как идеальная декорация — для катастрофы, если что-то пойдёт не так.       Мария окинула всех быстрым взглядом. Улыбка озарила лицо — лёгкая, как вспышка, неуловимая.       Хельсинки и Найроби отплясывали в центре, кружась и смеясь. Найроби засмеялась так, что чуть не упала на него, а он подхватил её, поднял в воздух, как пушинку.       — Кажется, им уже не наливать, — усмехнулась Мария, подходя к столу.       Она бросила быстрый взгляд на Кристиана. Будто случайно, но взгляд тот был острым, точно отмеренным. А потом — более мягкий и мимолётный на Берлина.       Токио протянула ей рюмку.       — За возрождение команды, — объявила она.       Мария выпила текилу залпом, даже не морщась.       Вокруг становилось всё живее. Рио спорил с Москвой, кто круче собирает автоматы. Профессор пытался поддерживать вежливые разговоры, но явно терялся в шуме.       — Так, а девушка у такого красавчика есть? — Найроби подсела к Кристиану на колени, смело обняв за плечи.       Смех прокатился по кругу.       — Ну а что? — улыбнулась она. — Нельзя же, чтобы Профессор был самым скучным!       Повисла тишина. Кристиан смотрел на Марию. Его взгляд был не обвинением. Он был как прицел — без спешки, но точный.       — Была одна... давно. — Голос его стал чуть тише. — Но она погибла.       Мария — спокойно крутила бокал с виски, взглядом будто стеклянным.       Берлин, сидевший рядом, уловил это. Он не знал, что именно происходит, но почувствовал, как в Марии что-то изменилось. Её энергия, раньше направленная на всех, теперь била в одну точку.       Мария вдруг встала, словно невзначай, но тем самым меняя фокус внимания от слов Кристиана.       — Так, кто со мной танцевать?       Она потянула за руку Москву. Тот отмахивался:       — Я не танцую…       — А я не принимаю "нет", — улыбнулась она. И тут же другой рукой — Денвера.       — Ты тоже чего сидишь?       Они втроём оказались в круге. Музыка стала громче. Ритм — латиноамериканский, бодрый. Мария двигалась легко, плавно, с хищной грацией. Её бёдра крутились под ритм, движения — будто она насмешливо дразнит саму жизнь. В какой-то момент она повернулась к Берлину — взгляд на секунду, и подмигнула.       Он не выдержал. Поднялся.       — Я танцую только медленные танцы, — сказал он, глядя прямо на неё.       — Отлично! — Мария хлопнула в ладоши. — Включите медляк!       Хельсинки с радостью сменил трек.       Мария подошла к Берлину, вытянув руки, пальцы шевелились заманчиво, как будто играла на струнах. Он вложил ладони в её. Их пальцы сплелись.       Они вышли в центр. Движения были неспешными. Он положил руку на её талию, она — на его плечо. Между ними было расстояние, достаточное, чтобы не привлекать лишнего внимания. Но глаза — говорили другое. В каждом касании была недосказанность. Его рука скользила по её спине чуть медленнее, чем нужно. Её пальцы сжались на его плече чуть сильнее.       Свет был приглушённым, лампы от столиков давали мягкое оранжевое свечение, будто убаюкивающее. Где-то на фоне играла старая испанская баллада — с хрипотцой, слащаво и горько одновременно.       Пока они двигались в медленном танце, Мария снова посмотрела в сторону Кристиана. Он не сводил с неё глаз. Она чуть прикусила губу, будто бы машинально. Берлин почувствовал это движение — не глазами, телом. Что-то внутри него болезненно дёрнулось.       — Ты прекрасна, — тихо сказал он, не отпуская.       — Я знаю, — ответила Мария. Но голос был хвастливым — он был уставшим. Будто она устала знать это.       Никто не обращал на них особого внимания — зал был заполнен движением.       Токио, хохоча, кружилась с Рио, слишком близко, слишком дерзко. Профессор танцевал с Найроби — неловко, чуть сутулясь, она время от времени хлопала его по плечу, явно дразня.       Москва вел свою танцующую тень — Денвера, который шагал с некоторой скованностью, но старался.       Осло сидел в кресле и смотрел, как Хельсинки медленно вращается с пустым воздухом — он, кажется, представлял себе кого-то вместо партнёра.       Музыка текла, как вино. И в этой тишине между двумя телами звучали не слова, а то, чего никто не должен был заметить. Только они двое.       И те, кто знал, куда смотреть. Их движение было почти незаметным. Как тень, как игра.       Вечеринка догорала, как сигарета, тлеющая до фильтра. На часах было почти четыре утра. Свет лампочек всё ещё дрожал под ветром, но музыка стихла, оставив после себя только редкие всполохи смеха и глухой гул колонок, будто и они устали.       Найроби медленно кружилась с Хельсинки, пьяно улыбаясь в пол. Её шаги были вялые, неуверенные, словно ноги не слушались, но она всё равно тянулась к телу напарника, к этой призрачной стабильности.       Токио, откинувшись на спинку стула, закинула ноги на стол, курила в небо. Серебристое платье сползло на одно плечо, сигарета медленно таяла между пальцев. В тишине даже её вдохи казались громкими.       Профессор уже давно ушёл — тихо, почти незаметно. Кристиан попрощался вскользь и ушёл следом, сказав, что устал. Мария мельком проследила за ним глазами, но внутри не дрогнуло — она была слишком занята другим.       Лёгкое тепло расслабления плавно растекалось по телу. Приятное. Давнее. Редкое. Она не была пьяна — скорее раскована, чуть разомкнута, как будто напряжение последних дней отступило. На время.       Она сидела рядом с Андресом, локоть на столе, пальцы играли с донышком бокала. Их разговор был о чём-то обыденном — о винах, которые он когда-то пробовал в Италии, о его нелепом опыте дегустатора, где всё казалось "или мыльным, или кислым".       — У тебя разве не иконический вкус? — Мария усмехнулась, взгляд лениво скользнул по его профилю.       — У меня иконическое самомнение, это не одно и то же, — Берлин чуть наклонился ближе. Его голос был чуть ниже обычного, с хрипотцой.       Смеялись легко. Но между строк уже струилось напряжение — то, что видят не глаза, а кожа. Он чуть подался вперёд — локоть к локтю. Она не отстранилась. Под столом её колено легонько коснулось его. Сначала будто случайно. Потом — намеренно. Его рука отозвалась почти сразу, тоже снаружи — указательный палец на её запястье, тёплый, чуть дрожащий.       Они могли говорить о чём угодно. Но всё, что было между словами, было слишком громким.       Мария вальяжно поднялась.       — Я пойду умоюсь, — сказала почти шёпотом. Глаза на мгновение встретились с его. — Ночь всё-таки длинная.       Она прошла мимо всех медленно, чуть покачивая бёдрами. Как тень, исчезающая в темноте коридора.       Берлин прокашлялся, громко и фальшиво, будто собирался сказать тост. Но не сказал. Через минуту он поднялся и тоже вышел.       Мария стояла у раковины в дальней туалетной комнате. Вода текла, её пальцы были под струёй, и свет сверху создавал тонкую сияющую дугу в каплях. Она не смотрела в зеркало — будто боялась того, что увидит.       — Умываешь вину с губ? — голос Андреса был тихим, почти интимным. Он закрыл за собой дверь.       Она не обернулась.       — Всё, что стоило бы смыть, уже впиталось, — ответила Мария и подняла взгляд. В зеркале — он. В отражении. Чёрная рубашка расстёгнута у горла. В глазах — ни тени иронии. Только то, что было в ней.       Он подошёл, почти вплотную. Запах его — кожа, табак, вино — обволакивал, как туман. Он не тронул её сразу. Просто смотрел. Долго. Как будто ждал разрешения.       Она медленно повернулась к нему. И взгляд был другой — не жесткий, не стратегический, а почти уязвимый.       Он коснулся её щеки. Подушечками пальцев. Её веки дрогнули.       — Всё это… — прошептал он. — …ты делаешь нарочно?       Она не ответила. Он шагнул ближе. Его ладони сомкнулись на её лице, и он поцеловал её — резко, сдержанно… но только на мгновение.       А потом — всё сорвалось.       Поцелуй стал глубоким, влажным, полным жадности. Его пальцы сжались на её затылке, волосы спутались между пальцев. Она отозвалась губами, приоткрыла рот — приглашающе, вызывающе. Его язык скользнул внутрь — она впустила его, ответила с тем же огнём. Их тела прижались друг к другу, грудь к груди, бедро к бедру.       Его рука скользнула вниз, по её талии, по бедру. Он прижал крепче, вжимая её в раковину, будто хотел раствориться в ней.       Андрес обхватил её под бёдра и, не прерывая поцелуя, приподнял. Она чуть охнула, инстинктивно обхватив его за шею. Её ноги сомкнулись у него на талии. Он усадил её на край холодной мраморной раковины, и она вздрогнула от резкого контраста — ледяная кромка под кожей и его тепло между ног.       Он провёл пальцами вдоль её шеи, медленно, почти нежно — до ключиц, до края белья, словно изучал, запоминал. А потом снова накрыл её губы своими, жадно, сдавленно, сдерживая себя в каждом движении. Она ответила с тем же жаром. В ней уже не было осторожности — только потребность, слишком долго спрятанная.       — Чёрт… — выдохнул он, смотря на неё снизу вверх.       Его руки обнимали её бёдра, сильные, не дающие отстраниться. Он поцеловал её в шею, ниже, к ключице, в то место, где пульс бился особенно ярко. Мария крепче сжала ногами его талию, будто не пускала, не давала уйти — и не хотела, чтобы он остановился.       — Если я продолжу… — голос охрип, почти срывался, — я не смогу остановиться.       Она не отводила взгляда. На губах — легкая улыбка. Уверенность и вызов одновременно.       — А я не прошу.       Её пальцы разжались на его рубашке и скользнули к груди, к пуговицам, но он поймал её руку и замер, тяжело дыша.       Всё слилось: дыхание, поцелуи, движения. Как буря, как катастрофа, как необходимость, от которой нельзя сбежать.