Часть 15

      Лекция началась с гулкого зевка.       Хельсинки сидел, уткнувшись лбом в ладони, и выглядел так, будто его душу накануне пропустили через мясорубку.       Найроби щурилась, нацепив на глаза тёмные очки, и жевала что-то резиновое, вероятно, чтобы не уснуть.       Токио лениво листала блокнот, по которому никогда не писала, — просто чтобы занять руки. Её взгляд, мутный и плавающий от похмелья, будто сверлил спину Берлина. Но в действительности она смотрела сквозь него. Просто он сидел напротив.       Берлин молчал. Он сидел, сложив руки на парте, задумчивый, но в глазах — напряжённое ожидание.       Кристиан — единственный, кто выглядел как человек, а не руина. У него был блокнот. И ручка. Он даже делал записи. Чёртов отличник.       — Я думал, мы все сдохнем, — проворчал Хельсинки, не поднимая головы. — Кто в здравом уме даёт лекцию после пьянки в такую рань?       — Добро пожаловать в ад, — пробормотала Найроби и хлопнула жвачкой. — Где кофе?       — Ад — это когда ты танцуешь с фурией, а потом просыпаешься с её парфюмом на своей рубашке, — вздохнул Хельсинки. — Моя печень подала заявление на развод.       — Ты добровольно вызвался, — хмыкнула Токио, не отрывая взгляда от расфокусированной точки впереди. — Твоя проблема.       — Добровольно? Ты меня крутнула, как центрифугу!       — Это был флирт.       — Ну что, гении, — начал Кристиан, оглядывая всех. — Готовы к социальной инженерии в условиях утренней деградации?       — Я готов тебя придушить, — буркнул Хельсинки.       Дверь открылась резко, и в комнату вошёл Профессор. С планшетом в руках, в очках. Как всегда собранный, будто вообще не спал.       — Итак, — начал Профессор, входя, — сегодня мы говорим о нём. О нашей “снежинке” среди заложников.       Профессор сделал шаг вперёд.       — Твоя легенда держится на том, что ты один из них. Жертва. У тебя трагическая история, ты не конфликтный, ты держишься особняком. Ты — безопасен.       — Он слишком тихий, — хмыкнула Токио. — Я бы уже насторожилась.       — Им нужен кто-то, кто кажется умным, но незаметным. — отозвался Кристиан. —Кому они будут жаловаться, делиться, переговариваться за спиной. Я стану этим человеком.       — Именно. – подтвердил Профессор. — Кристиан будет передавать нам их настроения. Кто рвётся к выходу, кто держит контроль. И главное — кого можно использовать, кто по итогу за нас и доставит нам меньше проблем.       В этот момент дверь снова приоткрылась.       Мария появилась в проёме, зевая. На ней был тонкий топ, оголявший живот, и свободные штаны, чуть сползшие на бёдрах. Она потянулась как кошка, выгибая спину — движения мягкие, текучие, как будто она не входила, а вплывала в комнату.       — Я думала, сегодня будет выходной, — сказала она лениво, зевнула, прикрывая рот ладонью, и, не глядя на остальных, прошла вдоль рядов. Тишина была секундной. Даже Хельсинки приподнял голову. Проходя, скользнула по Берлину взглядом, лениво, почти нехотя, но в конце чуть прищурилась и коротко подмигнула. Не для всех. Только для него. Напоминание. Воспоминание.       На ходу взяла его бутылку воды со стола. Пальцы скользнули по стеклу - небрежно, но изящно.       Берлин сидел, не шелохнувшись, но уголок губ предательски дрогнул — почти неуловимая, но такая узнаваемая улыбка. Взгляд его задержался на столе на долю секунды дольше, чем нужно, прежде, чем он вновь стал тем, кем должен был быть здесь: равнодушным и сосредоточенным.       В это мгновение Кристиан поднял глаза от блокнота. Уголок его внимания поймал этот странно долгий взгляд, подмигивание, дрожь в губах.       Он не изменился в лице, но взгляд стал чуть острее. Его рука, держащая ручку, замерла — на полу слове, на полу букве.       — Или, чёрт возьми, — пробурчала Найроби, потирая виски, — может, Прагу к ним посадим? Психолог же. Пусть разберёт всех по полочкам.       — Я бы посмотрела, как ты в изоляции с десятком заложников, — добавила Токио. — Минут за тридцать кто-нибудь точно раскроется. Или вскроется.       Раздалось несколько усталых смешков. Мария спокойно убрала волосы за ухо, не отводя взгляда от Профессора.       — А если серьезно? Не слишком ли много на него? — спросила Токио. — Один человек?       — Один человек, — сказал Кристиан, — может устроить войну. Если правильно выберет слова.       Он не смотрел на Марию, но она знала, что эти слова были в ее сторону.       Профессор кивнул.       — У нас есть план. Но живые люди не укладываются в таблицы. Твоя работа, Кристиан, — адаптировать всё под реальность. Мы начнём с того, что "случайно" оставим тебе доступ к информации. Пусть один из заложников заметит, как ты “скрываешь” её. И подумает, что ты на их стороне.       — Умный ход, — Кристиан сделал какую-то пометку в блокноте. — Немного неосторожности — ключ к доверию.       — Я подготовлю досье по характеру каждого заложника, — продолжил Профессор. — Вечером разберём. А пока — ты входишь в роль.       — Сегодня? — уточнил Кристиан.       Профессор кивнул, поставил планшет на стол и протёр очки.       — На этом пока всё. Я собираю обновлённую информацию по заложникам. Мне нужны точные психологические профили. Мы должны знать, кого можно подвинуть. А кого — лучше не трогать.       — Отлично, тогда я досыпать, — зевнула Токио и плавно поднялась с места, будто не лекцию прослушала, а вернулась из забега на выживание.       — Согласен, — Рио подтянулся вслед за ней. За ним — Найроби, Хельсинки. Кто-то молча, кто-то с тихими стонами и жалобами на жизнь. Комната быстро опустела. Берлин остался сидеть. Прямой, как натянутая струна. Кристиан — тоже.       Мария вышла последней, вслед за Хельсинки. Уже почти скрылась за дверью, когда её шаг замедлился. Она уловила в голосе Кристиана ту ровную, почти ленивую интонацию, которой обычно говорят нечто куда более острое, чем кажется.       — Раз ты ведёшь операцию, логично, если я буду с тобой на прямой связи, — сказал он, без нажима. — Так меньше шума. Меньше шансов ошибиться.       Берлин не ответил сразу. Приподнял бровь, разглядывая его взглядом, в котором было нечто большее, чем просто интерес — оценивающе.       Кристиан это почувствовал и не отводил глаз.       — Логично, — наконец выдал Берлин. — Только шум не всегда идёт снаружи.       Мария задержалась в дверях. Она стояла в тени, как призрак, не дыша. Видела, как Кристиан обошёл парту, сел на соседний стул, развернув его к Берлину. Спокойно, по-мужски, даже будто бы по-приятельски. Но слишком мягко. Слишком продуманно. Слишком вежливо. Все для нее казалось очень "слишком".       Берлин поднял на неё глаза. На долю секунды. Она ответила дежурной, натянутой улыбкой и исчезла за порогом, но не ушла. Она замерла по другую сторону стены, у самой двери полумраке коридора, где только слабый свет из-за угла очерчивал контур её силуэта. Как тень, как предчувствие. Прижала блокнот к груди, будто тот мог заглушить звук её дыхания. Её взгляд был прищурен.       — Тогда буду стараться быть тишиной. – усмехнулся Кристиан.       — Это тяжело — особенно в таких стенах, — мягко парировал Берлин, словно проверяя, насколько тот быстро соображает.       Кристиан чуть наклонился вперёд. Угол его рта приподнялся:       — Я, конечно, не из тех, кто бьёт по первым строкам. Но если понадобится… могу стать твоим левым флангом.       Берлин смотрел на него с почти незаметным одобрением.       — Я это учту.       Мария услышала, как заскрипело кресло. Разговор, судя по всему, подходил к концу.       Она тут же отпрянула от двери, шагнула в коридор, а затем — быстро, почти бесшумно — юркнула в комнату Берлина и села на его кровать. Устроилась как дома. Нога на ногу. Спокойная поза, расслабленная спина, будто она была здесь всё утро, будто так и должно быть.       Снаружи донеслись шаги.       Дверь мягко скрипнула, когда Берлин вошёл. Он не удивился — она сидела на краю его кровати, словно просто продолжала здесь дышать, пока его не было.       — Ограбление уже так скоро, а у меня мысли совсем о другом, — тихо сказала Мария, почти лениво, не поднимая сразу глаз.       Она поднялась — плавно, как кошка, не спеша, будто растягивая удовольствие в каждом движении. Подошла вплотную, обвила руками его шею.       Их лица сблизились. Её губы едва коснулись его. Лёгкий, тёплый жест — ни к чему не обязывающий, но цепляющий куда глубже.       Он отстранился, усмехаясь. В его глазах — тепло, скрытое за словами:       — Вот как раз лучше думать о плане, — пробормотал, но голос не прозвучал строго. На лице — та самая улыбка, что выдавала гораздо больше, чем хотелось.       Он сел на кровать, опёрся на руки. Несколько секунд смотрел в пол, будто раскладывал мысленно фигуры на доске.       — Знаешь… Ввод своего человека среди заложников — не просто умный ход. Это власть, тихая и незаметная. Когда ты владеешь правдой, даже ложь начинает работать на тебя.       Мария не ответила. Только прижала губы. Как будто сдерживала что-то острое и сложное внутри.       — И этот Кристиан... — продолжил он уже в более сухом, руководящем тоне. — Кажется, толковый парень. Правда, немного наивный.       Мария выдохнула сквозь усмешку. Губы дрогнули, но глаза не рассмеялись. Эта усмешка была в защиту.       — Я пойду, — сказала она, отходя на шаг. — Нас и так слишком много обсуждают. Слухов — выше крыши.       Берлин кивнул, не возражая. Остался в той же позе, глядя куда-то мимо. Как будто сцена ещё не закончилась.       Она шла по коридору легко, как будто ни к чему не прикасалась. Но её спина держалась прямо, как у того, кто слишком хорошо знает: за ней смотрят.       Вечер опустился неожиданно быстро. Дом, казалось, замедлил дыхание. В коридорах стояла мягкая полутьма, лишь редкие лампы выхватывали фрагменты стен, как в музее закрытого модернизма. Мария шла по нему, будто по галерее, наблюдая за каждой деталью — холодно, внимательно, как будто выискивала трещины.       Голос вывел её из внутреннего рассредоточения. Мужской, с хрипотцой, чуть приглушённый, но слишком знакомый. Она повернула и, почти не раздумывая, нырнула в сторону комнаты, где обычно ужинали.       Дверь была приоткрыта. Внутри — Берлин и Кристиан. Обстановка почти камерная: двое мужчин, виски, два бокала, неспешная мужская беседа. Легкая желтоватая подсветка делала момент интимным, почти театральным. Тиканье часов казалось громче, чем разговор. Лёгкое покачивание льда в бокалах напоминало шорох шагов по плитке.       Мария чуть приподняла бровь, но тут же взяла себя в руки. Зашла плавно.       — Не обращайте внимание, мальчики, — протянула она, проходя к столу. Достала тарелку, фрукты. Движения — ленивые, кошачьи, но пальцы напряжены.       — Не спится? — уточнил Берлин, не оборачиваясь. Сказано было почти равнодушно, с легкой насмешкой, будто они просто коллеги. Просто соратники. Просто.       — Угу, — бросила Мария спиной к ним, словно ей всё равно.       — …а потом я узнал, что она мертва, — голос Кристиана был тихим, почти исповедальным. Он крутил в пальцах бокал, а взгляд плыл где-то в пустоте. — Не мог поверить в это. Дни шли, но всё казалось… будто она просто уехала. Как будто вот-вот... зайдёт в комнату и скажет... что это всё — глупая шутка.       Мария замерла на секунду. Яблоко в руке будто стало тяжелее. А ком встал поперек горла, не давая воздуху проходить в легкие.       — Женщины… — Берлин втянул дым, задержал дыхание. Сделал паузу, глядя куда-то в бок, как будто вспоминал нечто личное. — ...загадочные создания. Появляются, оставляют на тебе запах… — он усмехнулся, почти безрадостно, — …шрам и голос — и исчезают.       Он сделал глоток. Стекло звякнуло о дерево стола.       — А ты потом только и гадаешь: был ли это сон, или ты сам выдумал её.       Нож в руке Марии дрогнул. Она продолжала нарезать яблоко — плавно, почти по миллиметру. Каждое движение ножа сопровождалось хрустом — тихим, но напряжённым, будто звук мог прорезать не только фрукт, но и воздух между ними, но рука подрагивала.       Кристиан налил себе ещё виски. Сделал глоток.       — Знаешь... — Кристиан провёл пальцем по ободку бокала, задумчиво. — Иногда мне хочется верить, что всё это неправда.       Он вздохнул, чуть опустив взгляд.       — Что всё можно открутить обратно. Что однажды ты зайдешь в какой-нибудь книжный или в кафе — и она просто будет там…       Кристиан налил себе ещё виски.       — А иногда мне кажется, что я её вижу. — Он говорил спокойно, почти отрешённо, но Мария уже замерла. — В зеркале... в отражении окна... в проходе... будто она всё ещё здесь... даже тут... будто ходит по этому дому, как приведение старинного замка, и смотрит на тебя... и стоит мне вот-вот протянуть руку… и я коснусь ее…       Нож соскользнул.       Мария резко вскрикнула, уронив его на стол. Яблоко скатилось, а по внутренней стороне ладони — густая, темная кровь. Рез глубокий, от подушечки большого пальца почти до запястья.       Берлин мгновенно поднялся. В голосе не было эмоций, но тон был такой, от которого даже стены должны были подчиниться:       — Аптечку. Быстро, — бросил он Кристиану, не глядя.       Тот вскочил, растерянно оглянулся, и выбежал в соседнюю комнату.       — Всё хорошо, просто царапина, — сказала Мария. Голос её дрожал, но скорее от попытки скрыть дрожь. Она говорила это не ему, а больше пыталась убедить в этом себя.       Берлин молча взял её руку. Осторожно, будто касался чего-то хрупкого. Подвёл к раковине, включил холодную воду. Вода зашипела, разбиваясь о металлическое дно. Капли стекали по фарфору с глухим, водяным стуком.       Кровь смылась, но тут же выступила снова — свежая, алая. Порез был глубоким.       Кристиан вернулся, протянул аптечку. И замер.       Мария стояла, повернувшись к Берлину. А он — почти не моргая — обрабатывал её порез. Аккуратными движениями, ни одного лишнего.       Пахло йодом и ватой. Его сильные пальцы двигались уверенно, но бережно. Он наложил бинт — плотно, но не сковывая движений. Ни слова не было сказано, лишь тишину нарушало размеренное дыхание.       Кристиан смотрел. Он видел, как чужие пальцы аккуратно бинтуют кожу.       Нежность не нуждается в словах. Она может проявиться в том, как человек держит чужую руку. Как смотрит на боль — и не отводит глаз.       Утро выдалось хмурым. Свет был рассеянный, почти неживой.       Мария стояла у раковины в ванной, перебинтовывая ладонь. Пальцы дрожали от утреннего холода и чего-то глубже. Бинт упрямо не хотел ложиться ровно. Резь в ране отзывалась болью при каждом движении.       — Знаешь… — раздался голос за спиной. Тихий, тягучий, но через чур уверенный. Она даже не повернулась. Узнала его сразу.       — Я сначала думал, что мне показалось… — продолжил Кристиан, не торопясь. — Но нет. Не-ет. Теперь я точно уверен.       Мария бросила на него взгляд через зеркало. Голос у неё был холодный, почти отстранённый:       — Ты не уверен. Ты самоуверен. — Она говорила спокойно, но в глазах у неё — вызов. Последняя линия обороны. — В чём же ты так можешь быть уверен, Кристиан?       Он сделал шаг ближе. И ещё один. Теперь стоял слишком близко. Ближе, чем позволено.       — В том, что ты трахаешься с ним, — сказал он. Тон — резкий, но без крика. Просто утверждение.       "С ним" — и Мария поняла, о ком речь. Берлин.       Она не отреагировала сразу. Вот только губы чуть дрогнули.       — Интересно, — продолжил он, склонив голову, — как быстро он догадается, что ты им играешь? Что ты такая же, как тогда. Только теперь — новая маска. Более изысканная.       Мария открыла рот, чтобы возразить — но он не дал.       — Ой, только не начинай, — театрально закатил глаза. — Не говори мне, что это не правда. Ты же умеешь это — разыгрывать. Вину. Слёзы. Даже смерть. Ты в этом чертовски хороша, Мария. Как жаль, что я этого раньше не видел и верил в твою... любовь.       Он будто выплюнул последнее слово из себя. Мария смотрела на него. Долго. Глубоко. Внутри всё сжималось.       Кристиан говорил почти шёпотом, будто делился тайной. Но в этом шёпоте было что-то липкое, гнилое. Что-то, что прилипало к коже, как испарина страха.       — И все бы знаешь... - в его голосе точно было язвительность. Колкая и сдержанная. — Хорошие учителя в свое время были.       Это был уже не тот Кристиан, которого она когда-то изучала и постепенно ломала для себя.       Теперь он держал в руках её слабое место. И знал это. А она понимала, что сама того не подозревая создала бомбу замедленного действия. Или не такую уж и замедленную.       — Или, может, мне обрадовать его прямо сейчас? — он прищурился, расплываясь в ехидной улыбке. — Ну, что скажешь? Думаешь, он простит? Он ведь не просто любовник. Он командир. Он вычеркнет тебя так же легко, как вычёркивают заложников с неверными данными. Хочешь проверить?       — Только попробуй, — сорвалось с её губ. Слишком быстро. Слишком эмоционально. Слишком "по-настоящему".       — А то что? — Резко схватил её за руку. Не просто схватил. Он выбрал именно эту руку. С порезом. Поймал её боль, как хищник — слабость. Улыбался, глядя, как она сжимается — сдержанно, но всё равно сжимается.       Она вскрикнула, но не от боли — от неожиданности.       Он поднял её ладонь вверх, сильно сжав. Рана тут же отозвалась адской болью. Будто горячая проволока прошлась по коже под бинтом. Пульсация била в висок. Мариия сжалась, но не позволила себе опустить взгляд.       Выпрямилась. Медленно. Глаза в глаза.       Это был поединок.       — Всё хорошо? — На пороге появилась Токио. Суетная. Слишком не вовремя.       Кристиан тут же отпустил руку, отступил на шаг.       — Кристиан помог перевязать. — Мария, не моргнув, провернула запястье. Медленно, чтобы не показать, как жжёт. — Я просто… порезалась вчера.       Мария подхватила вещи с раковины.       Волосы убраны. Лицо — собранное. Контроль восстановлен. Внешне.       Проходя мимо Токио, бросила на неё взгляд. Холодный, отстранённый. А вот взгляд Токио — совсем другой. Игривый. Как будто она что-то поняла или выиграла.       Потом она перевела этот же взгляд на Кристиана. Тот стоял в проходе, чуть пригнувшись, будто собирался что-то сказать — но не решился.       Мария ушла. А Токио осталась. Подошла к зеркалу.       Она коснулась губ, будто примеряя чужую маску.       — Ну-ну, — прошептала, и на секунду в зеркале отразилось нечто большее, чем просто девушка с дерзким взглядом. Что-то опасное. Играющее.