Часть 16

      Зал был непривычно пуст. Длинный стол, вокруг которого обычно стоял гул голосов, теперь казался слишком большим, слишком холодным. Где-то в углу возился Серхио — в руках у него был какой-то механизм, россыпь проводов и бумаги, словно он пытался отвлечься от мыслей точностью движений.       Мария сидела в тени, на краю стола. Рука с перевязанной ладонью лежала на колене, пальцы постукивали по бинту. Она не смотрела на Серхио сразу — сначала будто слушала тишину. Обернулась. Убедилась, что за дверью никого нет и только тогда её взгляд поднялся.       — Ты же знаешь, кто такой Кристиан? — голос был тихий, но напряжённый, как тугая струна. Она прикусила губу, и на секунду её глаза блеснули ярче. — Точно знаешь.       Серхио не отреагировал. Слишком долго не реагировал.       Он продолжал крутить в пальцах обрывок бумаги, щурился, словно делал вид, что её слова утонули в шуме его собственных мыслей, но пауза была красноречивей ответа.       Мария смотрела прямо на него. Только спустя полминуты Профессор поднял взгляд. Заморгал, будто в глаза ему попала пыль и тяжело вздохнул.       — Только не говори, что не понимаешь, о чём я, — тихо, но жёстко сказала она. — Ты слишком хорошо изучил каждого, прежде чем допустить к плану.       — Да. Я знал. — Серхио перебил её и сразу опустил глаза, снова уткнувшись в свои бумажные куски.       Мария зажмурилась, прикрыв лицо ладонью, как будто хотела закрыться от этого ответа.       — Тогда… зачем? — прошептала она, качая головой, всё ещё не открывая глаз.       — Просто он…       — Он всё испортит, Серхио, — резко перебила она, открывая глаза. Взгляд — острый, резаный. — Он уже все портит.       Профессор поднял глаза. И впервые за всё время посмотрел прямо на неё без колебаний.       — Или в этом тоже твой план? — её голос дрожал от сдерживаемого напряжения. — Ты же просчитываешь всё. Каждый шаг. Каждую тень. Даже дыхание. И ты хочешь сказать, что именно это — ты не просчитал?       Она чуть склонила голову, прищурилась. На её губах медленно появилась улыбка. Не радостная. Опасная.       — Я поняла, — протянула Мария, и в голосе зазвенел смех. — Господи, как же я раньше не поняла.       — Это не то, о чём ты думаешь, — поспешно отрезал Серхио. Он даже качнул головой и вытянул ладонь вперед, резко, будто хотел сбить её с мысли раньше, чем она успеет её озвучить.       — Да… — она продолжала качать головой, но в унисон с собственным смехом. — Да, именно так. Серхио… Ты ведь привёл его специально. Чтобы он разрушил всё, что у меня с Берлином. Боже, какая я дура, что не поняла это сразу. Господи, я должна была это понять. В первый же день, когда ты его привел сюда.       — Нет. — Его голос был твёрдый, но в глазах мелькнуло сомнение. — Это не так.       — Это так, Серхио. Это так! — её голос сорвался, но она тут же взяла себя в руки, сбросила громкость, будто вспомнила, что за стенами — уши. — Ты ненавидишь, что он влюбиляется в меня по-настоящему. Что мы становимся слишком близко. И ты поставил рядом с нами Кристиана. Какая гениальная ловушка, Господи.       Он отвёл глаза. И в этот момент Мария увидела в нём настоящего Профессора. Хладнокровного стратега. Но и мальчику, пойманного за руку. Сломанного тем, что его мысль вытащили наружу.       Она изучала его, как раскрытую книгу. Каждое движение. Каждую складку на лице. И с каждой секундой всё яснее понимала: да. Именно для этого Кристиан и нужен. Чтобы держать Профессору её в ежовых рукавицах.       И теперь она это знала.       Мария медленно поднялась из-за стола. Ладони с глухим стуком легли на холодное дерево, она наклонилась вперёд, её лицо оказалось почти напротив Серхио.       — Богом клянусь, — голос сорвался в шёпот, хриплый и угрожающий, — если за моей спиной ещё будет хоть шаг… если он вытворит что-то против меня. Я подорву к чёртовой матери этот монетный двор. Ты знаешь, я это сделаю.       Глаза Профессора поднялись на неё, спокойные, но в этом спокойствии было что-то тяжёлое, давящее.       — Я не думаю, что он держит на тебя обиду за тот случай, — тихо сказал он. Слишком уверенно. Слишком просто.       — Думаешь? — Мария приподняла бровь, на губах дрогнула тень улыбки. — Тогда советую тебе изучить его лучше, иначе…       — Что изучить? — раздался голос сзади.       Мария резко обернулась. Плечи напряглись, сердце на мгновение будто упало вниз. В дверях стоял Берлин. Его глаза были холодные и внимательные, как лезвие ножа. А за его спиной, чуть сбоку, вошли Токио и Найроби.       Мария обернулась к Профессору. На секунду тишина в зале стала оглушительной.       — Мы обсуждали план, — ровно произнёс Серхио, продолжая скручивать бумагу в журавлика, словно всё происходящее не имело к нему отношения.       — Тогда мы вовремя, — оживилась Найроби, и в её голосе прозвучала спасительная лёгкость. — Но, чёрт, я голодная, как волк. Давайте есть и обсуждать параллельно.       — Как рука? — ехидно спросила Токио, проходя мимо Марии. В её улыбке не было сочувствия, только колкость. И Мария почувствовала это — прицел, направленный в неё. Она не ответила.       — Я, наверное, пойду, — сухо сказала она, взглянув на Профессора.       — А еда? — Найроби подняла кастрюлю, протягивая её к ней.       — Не очень хорошо себя чувствую.       Мария отвернулась, вышла из зала быстрым шагом. На проходе столкнулась с Денвером и Москвой — те тащили что-то громоздкое, болтая между собой. Сзади, гулкими шагами, двигались Хельсинки и Осло, словно стена. Она проскользнула мимо них, не встречаясь глазами.              Мария сидела на земле, прямо на сухой траве далеко за домом. Это было место ее уединения.       Осень в Толедо была тягучей и непредсказуемой: днём солнце ещё грело, но к вечеру холод прокрадывался в воздух, заставляя кожу покрываться мурашками. Сухие листья перекатывало по каменной дорожке лёгким ветром, их шорох заглушал собственные мысли. В небе уже зажигались первые звёзды, но последние блики заката всё ещё цеплялись за зубчатые крыши старого города.       Она обхватила колени ладонями, подбородок почти упирался в ткань брюк. Казалось, она хочет спрятаться — стать маленькой, невидимой.       Сзади послышались шаги. Ровные, уверенные, слишком узнаваемые. Ей не нужно было оборачиваться, чтобы понять. Она знала их так же, как знала звук собственного дыхания.       Воздух изменился, когда Берлин подошёл ближе: лёгкий поток поднял её волосы с плеч, холод коснулся открытой кожи. Он опустился рядом, точно так же — сев на землю, колени подтянул к груди. Некоторое время молчал, лишь смотрел куда-то в ту же точку, что и она. Потом медленно повернул голову.       — Что тебя связывает с Профессором? — спросил он прямо.       — Как и всех нас, — ответила Мария слишком быстро, слишком легко. — Ограбление.       Берлин прищурился.       —Нет, я про прошлое. — Его голос был ровный, спокойный. — В самом начале я думал, что у вас были отношения, но потом понял — нет. Между вами нет химии, но есть какая-то своя история.       На секунду уголки её губ дёрнулись, как будто она собиралась что-то сказать — но вместо слов вышел короткий смешок. Смех был лёгкий, будто она отмахнулась от его слов… но глаза её стали жёстче. Плечи напряглись. Она смотрела прямо перед собой, и взгляд её стекленел.       — Это очень скучно, — усмехнулась она, — поверь.       Этот смех был не от веселья, а от желания заглушить, закопать боль глубже. Она даже опустила ресницы, чтобы Берлин не увидел, как в них на секунду мелькнула тень воспоминания.       — Расскажи, — мягко сказал он. Его глаза чуть расширились, в них появилось настоящее любопытство, почти детское.       Мария выдохнула. Словно позволила себе на мгновение ослабить хватку на собственных тайнах.       — Да рассказывать особо нечего. — Она пожала плечами, словно речь шла о какой-то банальности. — Он просто помог мне не сесть в тюрьму при очередном ограблении. Вот и всё. Вся история.       Она улыбнулась Берлину, но улыбка получилась слишком быстрой, слишком отрепетированной. И снова отвела взгляд в даль. Руки сильнее сжали колени, что даже костяшки побелели. Сердце билось глухо, будто пыталось пробить грудную клетку изнутри. Мысли рванули туда, назад. В тот день. В ту секунду, когда она уже была уверена: это может быть её конец.

Пять лет назад. Фигерасе.

      Ночь съела город, и уличные фонари рыдали тусклым, желтым светом, как старые лампы в пустом театре.       Мария бежала так, будто каждая ступня отбрасывала за спиной свой маленький пожар. Не оглядывалась. Знала, что там, позади, уже всё решено.       Слезы мешали видеть. Они не были от горя, они были от шока: горячие, солёные, слепые. Переулки текли мимо, как сны в плохом фильме — мокрые камни, свисающие тряпки, мусорные баки с пустыми бутылками и чужими запахами.       Полицейские сирены где-то вдалеке превращались в низкий рев, который подмешивался к пульсу в висках. Она не слышала шагов преследования — слышала только собственное сердце и шорох ткани, который лязгал о заторможенную скорость её легких. В какой-то момент ноги предательски подвели: колени разъехались, и Мария рухнула на холодный камень. У стены переулка она прижалась всем телом, попыталась втиснуться в тень, чтобы быть невидимой даже для судьбы.       Руки её были в крови. Она глядела на них как на чужое — кожа, пересечённая тонкими прожилками тёмного, как смола. Пальцы дрожали, словно их пытали электричеством. Почти машинально проводила ладонью по лицу — кровь смешалась с слезами и пылинками, превратившись в мерзкое пятно. Желание стереть эту кровь было первобытным: не полировать одежду, не смыть улики — а содрать с себя саму кожу, снять как нечёткий костюм и стать заново. Она терла, терла, покидывая по стене, как будто можно было стереть воспоминание о случившемся так же легко, как грязь с ботинка.       Пару часов спустя она уже сидела в подвале у Серхио. Подвал пах шампунем, затхлой бумагой и кофейной гущей — странный, странно мирный запах по сравнению с улицей. Свет лампы был мягким, почти добрым. Серхио подал ей плед и кружку с чаем, пар от которого едва касался её губ. Он наблюдал за ней с той осторожностью.       — Ты думаешь, я кого-то убила? — спросила она прямо. Голос был хриплым, почти чужим.       Он не ответил сразу. Длинная пауза. Серхио бережно крутил в руках бумажку — журавлик, аккуратно сложенный из старой газеты, — и говорил медленно, как хирург, вскрывающий плоть вопросом, который не должен был быть задан:       — Я ничего не думаю.       Она слышала в этой фразе не ложь, а терпение.       — Нет, Серхио, — с жаром выдохнула Мария. — Мой ответ — нет. Я никого не убивала. Это всего лишь план. И он сработал.       Её ладони всё ещё дрожали, хоть она и старалась не подавать виду.       В голове гремело: импровизация, ошибка, отскок плана. Вспышки, отдельные фрагменты. И потом — бегство. Она знала, что это был предел: если её поймают с этой кровью, с этими глазами, её не спросят "почему", ей не дадут объяснить "что случилось", ей просто придётся исчезнуть навсегда — либо в тюрьме, либо в земле. И тогда ей не было смысла медлить.       Серхио поднял бровь, но не стал давить. Он знал, когда молчание — лучшее лекарство. Он знал цену слов.       Она сжала кружку до боли, пока фарфор почти не скрипнул. Опустила глаза.       — Я не плохой человек, Серхио, — голос Марии дрогнул, словно в нем застряла нераскрытая правда. — Ты же знаешь.       — Я того не говорил. — Он ответил ровно, почти холодно.       — Но ты подумал об этом. — Мария прищурилась, будто проверяя его.       — Не нужно додумывать за меня, — отрезал он, и в его голосе что-то металлическое звякнуло, как защёлкивающийся замок. Его даже будто задело, что она поставила его под сомнение.       Она знала, что он не думает о ней как о чудовище. Но ей важно было услышать это. Не как утверждение, а как подтверждение её собственного контроля.       И в тот вечер, даже сидя вся в крови, прижатая к стене его подвала, она держала осанку. Внутри могла кричать, но снаружи — лед.              Они знали друг друга уже несколько лет. И всё началось случайно — с той ночи, когда она едва не оказалась в полицейских наручниках.       Их первая встреча была далека от дружбы. Мария влетела в его каморку, сжимая пистолет. На хвосте у неё были полицейские, сирены разрывали ночь на клочья. Она захлопнула за собой дверь и резко обернулась — и тут же упёрла ствол в висок мужчине, который оказался внутри.       Тот даже не дернулся. Очки чуть сползли с носа, в руках — всё та же кружка чая. Он смотрел на неё без паники, лишь с тем странным прищуром, в котором было больше анализа, чем страха.       — Ещё шаг, и я стреляю, — сказала она. Голос её был низкий, ровный, без истерики.       — Тогда полиция услышит выстрел и выйдет на вас. Вы же этого не хотите? К тому же вы не похожи на убийцу. — тихо произнёс он, поднимая руки к верху, — А я могу вам помочь.       Они смотрели друг на друга несколько долгих секунд. Абсурдность ситуации пробивала даже её железный контроль. Впервые за долгое время Мария увидела в ком-то отражение себя. Тот же холод. Та же способность держать лицо, когда весь мир рушится. Она чуть прищурилась, улыбнувшись краем губ.       Так началась их странная дружба — рождённая из абсурда, из момента, когда пистолет у виска оказался не угрозой, а приглашением в чужую тишину. По большей части он был её спасательным кругом — первым, кто не делал из неё преступницу, как считала вся родня, которая первый раз увидела ее в сводках новостей под очередным ограблением.       Он помогал, не требуя платы. И именно это поражало её сильнее всего: люди всегда по своей природе хотели что-то взамен — деньги, власть, тело, благодарность. А он — ничего. Будто ему самому было достаточно того, что в его доме сидит человек, ещё более сломанный, чем он сам, но с такой же холодной маской равнодушия ко всему внешнему миру.       Так же и сейчас, когда она сидела вся в крови, с дрожью в руках и пустотой в глазах, он верил ей. Не требовал доказательств, не задавал вопросов, просто смотрел — будто сквозь неё, в самую глубину.       

      Настоящее время. Дом в Толедо.

             Сейчас, когда рядом было то, чем она дорожила, всё могло рухнуть из-за какой-то глупой ошибки. Как тогда, пять лет назад. То, что она упорно пыталась забыть, закопать глубоко в себе. Контроль, за который она цеплялась всеми силами, крошился, как песочное печенье в руках.       Она посмотрела на Берлина. Он сидел, чуть откинувшись назад, и взгляд его был устремлён куда-то в даль, за горизонт.       — Так мало времени осталось, — произнёс он негромко, словно сам себе. Эти слова выдернули её из воспоминаний, вернув в настоящее. — Скоро мы войдём в Монетный двор.       — У нас есть ещё неделя, — Мария улыбнулась и поднялась с земли. Подошла к нему сзади, скользнула руками вокруг его шеи и наклонилась к его уху, чувствуя запах его кожи.       — Почти беззаботные семь дней, — продолжила она тихо, почти шепотом. — Семь дней, в которые не нужно бояться, что полиция ворвётся и нафарширует нас пулями. А пока можно заняться чем-то более… интересным.       — М-м-м, — Берлин обхватил её руки и, легко потянув, перевалил её через бок, усадив так, что её голова оказалась на его коленях. Его пальцы лениво коснулись её щеки. — Звучит аппетитно.       Она чуть прищурилась, глядя на него снизу вверх. Он наклонился, его дыхание коснулось её губ, и в этой тишине прикосновение стало громче любых слов. Поцелуй вышел не резким и не поспешным, а тягучим, размеренным. Она лежала у него на коленях, чувствуя, как одна его рука держит её за подбородок, а другая легко скользит по её волосам.       Мария закрыла глаза и на миг позволила себе забыть — о времени, о риске, о том, что всё это может в любой момент рухнуть. Остался только он и его губы, и это мгновение, такое хрупкое, словно сделанное из стекла.

***

      В комнате царила тишина, нарушаемая лишь редким потрескиванием дров в камине. За окнами давно села тьма, и жёлтый свет лампы обрисовывал усталые лица.       — Ты нервничаешь? — тихо спросил Берлин, откинувшись в кресле и не сводя глаз с брата. В его голосе звучала лёгкая насмешка, как будто он заранее знал ответ.       — У нас неделя. Ровно неделя, — голос Серхио дрогнул, но глаза блестели странным светом — смесью страха и предвкушения. Это был не голос испуганного человека, а того, кто понимал: изменить уже ничего нельзя. Осталось лишь дойти до конца.       — Всё пройдёт идеально. Мы готовы, — твёрдо сказал Берлин. Его слова прозвучали как утверждение, без права на сомнение.       Серхио кивнул, будто убеждал не брата, а самого себя.       — Да, всё просчитано.       — Ты в чём-то не уверен? — Берлин уловил ту секунду, когда в глазах Профессора мелькнула тень сомнения. Его взгляд стал внимательнее, прищур острее.       — Ты же нанял Прагу следить за нами, — Берлин хмыкнул, в его голосе мелькнула язвительная насмешка. — Так что всё будет хорошо.       — Вот как раз в этом я теперь не уверен, — спокойно, но твёрдо произнёс Серхио.       Берлин чуть подался вперёд.       — Аргументируй, — его голос потерял лёгкость.       — Она уже не та, которую я знал раньше. Она стала... другой. — Серхио сделал паузу, будто подбирая слова. — И раньше я считал, что каждый из вас способен потянуть план на дно. Но теперь всё перевешивает в её сторону.       Берлин приподнял брови, уголки губ дрогнули в улыбке.       — С чего ты так решил?       — Она всегда играет по своим правилам, Андрес, — тихо сказал Серхио. — Будь с ней осторожен. Я прошу тебя.       Берлин расхохотался. Искренне, громко, будто услышал нелепую шутку. Его смех разлетелся по комнате.       — Меня пугает, что вы так близки, Андрес, — голос Серхио звучал ровно, но взгляд выдавал тревогу. — Я не знаю, чего от неё можно ожидать. Ведь когда-то…       Он осёкся. В горле пересохло. Эта мысль, которую он не имел права произносить, повисла между ними, словно тень.       Берлин мгновенно посерьёзнел. Его улыбка исчезла, взгляд стал острым.       — Продолжай, — приказал он.       — Просто не теряй голову рядом с ней, — Серхио откинулся назад, сцепив руки в замок. — Помни, ради чего мы все здесь собрались. План должен пройти безупречно. Любая ошибка будет стоить нам всего.       Мгновение тишины. В камине треснуло полено, и в этой тишине звук прозвучал как выстрел.       Берлин встал. Его движение было резким, но в нём оставалась привычная уверенность. Он подошёл к брату и похлопал его по плечу, как бы заверяя.       — Всё будет хорошо, брат.       Серхио не ответил. Он остался сидеть в кресле, вглядываясь в пустоту, а дверь за Берлином закрылась.       — Очень интересно получается, — голос Марии прозвучал тихо, но с такой точностью, будто она ткнула в самое больное место. Она вышла с противоположного проёма, откуда ушёл Берлин. Серхио вздрогнул. — Ты снова во мне сомневаешься. И не вздумай оправдываться или говорить, что я что-то не так поняла. Я слышала разговор "от и до".       — Мария… — выдохнул Профессор, но слова застряли в горле.       — Ты боишься, — продолжала она, шаг за шагом приближаясь, — я понимаю. Еще и с учётом того, что он твой брат. Меня, кстати, это удивило. — Она наклонила голову, прищурилась, словно изучала его реакцию, улыбка лёгкая, но глаза острые, словно лезвие. — Но, Серхио, давай закроем эту тему. Раз и навсегда. Я прошу тебя.       Она стояла спокойно. Серхио не мог понять: это искренние слова или снова тонкая, безжалостная манипуляция.       — Я действительно за него переживаю, — сказал он, в голосе ощущалась сдерживаемая сила и тревога.       — Поверь, я тоже за него переживаю, — голос Марии стал тише, чуть дрожащим, но в каждом слове была тяжесть и искренность. — Я испытываю к нему самые тёплые и нежные чувства. Я влюбилась в него… по-настоящему. Так что, прошу тебя, успокойся. Я не дам его в обиду. Не смей сомневаться, не смей думать, что я могу быть легкомысленна. Всё, что между нами — настоящее. Я больше не хочу возвращаться к этой теме.       Она развернулась и начала идти к выходу, её шаги были ровные, уверенные, но лёгкая дрожь в плечах выдавала скрытую напряжённость.       — А Кристиана тоже любила? — голос Серхио прозвучал резко, но тихо, будто пытался пройти через её защиту. — Что заставила поверить его в свою смерть? Или может того парня ты тоже любила… — он замолчал, глотнув ком в горле, — Чья кровь была на твоих руках, а все думают что это несчастный случай? Это ты называешь любовью?       Мария остановилась. Она словно не могла сделать вдох. Слова прорезали её насквозь, как острое лезвие. Сердце сжалось, дыхание застыло. В этот момент тишина в комнате стала плотной, тяжёлой, как влажный воздух перед грозой. Каждое её движение, каждый дрожащий взгляд выдавало внутреннюю бурю, которую она тщетно пыталась скрыть. Она не смогла обернуться.       — С ним всё по‑другому.       Она холодно приподняла плечо и скользнула к двери. Шаги были едва слышны, но каждый удар сердца Серхио отдавался глухо. Она исчезла в проеме, оставив его одного с пустотой и тем, что он никогда не сможет понять.