Часть 18

18:25

      Кабинет штаба гудел от криков, как перегретый котёл.       — Объясни какого хрена?! — Денвер, весь красный, размахивал руками прямо перед лицом Токио. — Ты стреляла в копа!       Токио сидела, обхватив себя руками, пальцы вонзались в плечи, оставляя белые следы через ткань. Глаза метались, будто она готовилась то ли оправдаться, то ли взорваться в ответ.       — Угомонись, этот коп выскочил и начал стрелять. Ты бы что сделал? — сорвалась она.       — Да мне насрать! — Денвер орал почти истерически, слюна срывалась с губ.       — Что бы сделал? Следовал грёбаному плану! — Найроби резко встала, тыча окровавленной ватой прямо в лицо Токио. — А ты подставила всех!       Рио стиснул зубы, морщась от боли, и нервно поймал взгляд Токио. Они переглянулись, словно в поисках оправдания, но в комнате было слишком громко, чтобы их безмолвие могло что-то объяснить.       Прага услышала крики ещё из коридора. Быстрым шагом направилась к двери, готовая ворваться и пресечь этот хаос, но вдруг у самого входа рядом с ней возник Берлин. Тихо, без лишнего движения, он выставил руку, преграждая путь. Его взгляд был холоден, но решителен. Негромкий кивок — я сам.       Мария замерла. Потом едва заметно кивнула, прикусив губу, и отступила на шаг.       Берлин легко толкнул дверь, и словно вместе с ней распахнул всю атмосферу комнаты. Тишина упала мгновенно. Никто не решился продолжать крики в его присутствии. Даже воздух стал тяжелее.       Прага шагнула следом, из-за его спины.       — Они увозят раненых копов, — сказал Берлин спокойно, но в этих словах чувствовалось больше, чем просто сообщение. Это было предупреждение, упрёк, приговор и утешение одновременно. Он говорил так, будто владел не только их вниманием, но и их дыханием.       Мария смотрела на него с восхищением и тревогой. Он управлял хаосом так, будто это была сцена, а он — режиссёр. Но её кольнули слова Профессора. Она должна будет следить за Берлином, когда придёт время. Но как? Сейчас он казался непоколебимым.       — Отключите все беспроводные устройства. Мы переходим на аналоговую связь. — коротко приказал Берлин.       Он подошёл к Праге, которая стояла ближе всех. Одним лёгким движением снял с её уха наушник. При этом посмотрел прямо в глаза. Мимолётно, словно случайно.       Берлин отвернулся. Каменным лицом прошёл мимо и протянул ладонь, куда один за другим стали складывать гарнитуры.       — Звони Профессору, — Берлин провёл пальцем по столу в сторону Рио.       Рио подошёл к телефону, что стоял на отдельном столике для связи с Профессором. Подключил пару кнопок на панели, и трубка ожила коротким щелчком. Он повернул её к Берлину. Тот нажал на клавишу и поднес трубку с уху.       В комнате сразу наступила тишина ожидания.       — Ранены два копа, — отчеканил Берлин без лишних предисловий.       — Кто стрелял? — прозвучал вопрос с того конца провода.       — Токио, — ответил Берлин так же спокойно, без малейшей дрожи в голосе.       Токио дёрнулась, резко вскинула голову в его сторону. Будто удар током пронзил её изнутри. Взгляд её метнулся между Берлином и остальными, но никто не произнёс ни слова.       Прага машинально прижала палец к губам, нервно прикусив ноготь. Она смотрела на Берлина с прищуром, пытаясь угадать, что он сделает дальше.       — Я думаю, они с Рио встречаются, — Берлин произнёс это тихо, но с особым нажимом, почти вызовом, и прямо смотрел на Токио, наблюдая за её реакцией.       Рио замер, не зная, куда деть глаза. Токио побелела от злости, но молчала, сжав кулаки.       Мария опустила взгляд, больно сжав палец зубами до онемения. Ведь именно она, доверившись ему, однажды вскользь обмолвилась о Токио и Рио. И теперь он так хладнокровно использовал это, словно выкладывал карту на стол.       — Дай трубку Токио, — раздалось в динамике.       Берлин протянул её, и Токио после короткой паузы рывком выхватила телефон.       Берлин повернул голову в сторону. И тут же наткнулся на Прагу. Она смотрела на него так, будто прожигала взглядом насквозь.       Он выдержал этот зрительный напор, а потом отвернулся, словно ничего не произошло.       Токио, сжав зубы, выслушала сухой голос Профессора на другом конце провода, а потом резко встала, словно выстрелив с места.       — Глупо считать, что мы с Рио можем быть вместе. Я бредовее ничего в жизни не слышала.       Рио отвёл взгляд, слишком резко, словно хотел спрятаться за этим движением. И Прага это заметила. Замерла, отмечая, как его задели слова Токио, как будто она не просто отрицала их связь, а рубила что-то внутри него пополам. Её слова хлестали коротко, яростно, но в них чувствовалась сдержанность, будто она боролась сама с собой.       — Сколько бы вы раз всё не просчитали, — добавила Токио уже более жёстко, — не всегда всё идёт гладко.       Щелчок трубки прозвучал как поставленная точка диалога.       — Значит так, — Берлин медленно обошёл стол, опираясь ладонями о поверхность. Его пальцы сжались на дереве так, будто он вбивал слова внутрь каждого. — Думаю, все сейчас поняли, что будет, если правила нарушаются. Надеюсь, вам не нужно их повторять?       Все молча переглянулись. Найроби через плечо посмотрела на Токио.       — Любовь… — Берлин сделал паузу, будто смаковал слово на языке, как дорогой напиток. — Ах, любовь. Ради неё люди пишут сонеты, прыгают с балконов, устраивают революции. Великолепно, правда? — он чуть склонил голову набок, и позволил себе улыбку, совершенно неуместную в этой ситуации.       Но эта улыбка исчезла в ту же секунду. Лицо обострилось, в голосе появилась сталь:       — Здесь, господа, ей не место.       Он сделал пару шагов вдоль стола, медленно, выверенно, как будто гулял по подиуму, и постучал пальцами по поверхности — сухо, ритмично, как метроном.       — Мы здесь ради плана. А план, в отличие от ваших сердечных приступов, требует хладнокровия. Если хоть кто-то решит поставить свои чувства выше дела, — он резко наклонился вперёд, впиваясь взглядом, — он подставит под удар не только себя. Он подставит под удар жизнь каждого из вас. Надеюсь, это каждый понял?       — Я согласна, — Найроби вскинула руки, будто признаваясь и отстраняясь сразу. — Ничто не должно нарушить этот план.       Токио сверлила Берлина глазами, и в этих глазах кипели ярость, обида и злость, перемешанные в хаотичный коктейль. Рио молча встал и вышел, не выдержав напряжения.       Прага всё это время наблюдала за Берлином. Она думала: а что если бы на месте Рио была она? Как бы он поступил? И что сделала бы она, окажись под прицелом судьбы не безымянный коллега, а Берлин?       Контролировать можно многое. Но есть ситуации, где время стирается, где нет планов — есть только импульс. И этот импульс способен либо спасти, либо же обрушить всё.       Берлин выпрямился, обошёл комнату и пошёл мимо, с высоко поднятой головой.       И в этот момент, когда он проходил рядом, его взгляд скользнул по Праге. Но в этом взгляде она ощутила холод — такой абсолютный, что мурашки пробежали по коже.       Прага в этот миг вдруг ощутила, что перестаёт его узнавать. Словно перед ней стоял не тот Берлин, которого она смогла узнать за эти пол года. Этот человек был ледяным, отстранённым, пугающе чужим. Она замерла, не зная, как реагировать. Чтобы скрыть растерянность, Мария перевела глаза на Денвера. Но и тот, нервно сжав губы, смотрел на отца так, будто тоже не понимал, куда всё катится.       

      19:16

      Рио копался в куче проводов и схем, когда дверь открылась. Берлин вошёл так, будто это его личный кабинет. В руке с крафтовым стаканчиком кофе, размешивал сахар на дне.       — Интересно, — протянул он, подойдя к окну. Откинул шторку пальцем, наблюдая, как на улице полиция устанавливает периметр. — Почему Токио сказала, что вы не вместе?       — Потому что мы не вместе, — коротко бросил Рио, даже не оборачиваясь.       Берлин слегка усмехнулся, прищурив глаза.       — Поэтому я каждую ночь слышу как спинка ее кровати бьется об мою стену?       — Я думал, ты все ночи проводишь в комнате у Праги. — Рио бросил слова резко, даже не взглянув на Берлина.       Слова повисли в воздухе, тяжёлые и дерзкие, слишком смелые для того, кто их произнёс. Рио сам ощутил, как у него по спине пробежал холодок, но отвести их назад было уже невозможно.       Берлин не дал этой паузе продлиться. Два быстрых шага — и он уже нависал над ним. Рука, выстрелившая с точностью хищника, схватила Рио за ворот комбинезона, рывком подняв и почти впечатав в себя. Ткань натянулась почти до хруста.       — Повтори, — прошипел он так близко, что Рио почувствовал тепло его дыхания. Глаза Берлина были ледяными и пустыми. — Ты считаешь, я идиот, которому можно врать в глаза и ещё дерзить?       От этого давления Рио растерялся, будто оказался мальчишкой, который слишком рано решил играть во взрослые игры.       Секунда тянулась, как вечность. И лишь тогда Берлин чуть ослабил хватку, уголки его губ дрогнули, возвращая знакомую маску насмешки.       — Да я же шучу, — сказал он, рассмеявшись, будто ничего и не было. - Расслабься.       Берлин присел на стул, указал Рио сесть напротив.       — Токио… — он театрально закатил глаза. — Яркая. Горячая... Ей невозможно не загореться. И я могу понять тебя в этом. Есть женщины, перед которыми невозможно устоять. Ты влюбляешься, как мальчишка, думаешь только о ней. Но… — его улыбка исчезла. — Здесь и сейчас этому точно не место. Есть моменты, где нужно думать головой, — он приблизился ближе, голос низкий, стальной, — а не членом.       — Если ты считаешь, что мы просто спали, то ты ошибаешься. Мы выйдем отсюда, поженимся, родим пять детей и проживем вместе сто лет.       Рио говорил с яростью и упорством, будто в эти слова была заключена вся его надежда. Берлин усмехнулся, тихо, почти невзначай. Но в этом смехе проскальзывала своя боль — та, что не положено показывать.       — Что смешного? — Рио нахмурился, почувствовав, что его слова поддразнивают, хотя он говорил искренне. — Что плохого в том, что я хочу так жить?       Берлин наклонился, положил ладонь на плечо Рио — прикосновение лёгкое, но сдерживающее.       — Ничего плохого, парень. Но чтобы потом жить такой жизнью, для начала нужно выбраться отсюда живым. А это значит — следовать плану.       Он мягко похлопал его по плечу и встал, делая шаг к двери. Рио остался сидеть спиной к нему, не двигаясь.       — А Прага? С ней разве ты не думал о будущем? — голос Рио стал тихим, почти дрожащим. — Только не говори, что между вами ничего нет… я тоже умею видеть и слышать. Угораздило ее, конечно, влюбиться в тебя.       Берлин замер. В этом мгновении всё его тело словно пропиталось холодом. Пальцы слегка дрогнули, губы сжались в тонкую линию.       — У нас с ней нет будущего. — Произнёс он ровно.       Дверь закрылась.       Берлин вышел из кабинета и на мгновение прикрыл глаза. Его дыхание стало глубже, почти незаметно дрогнули плечи — секунда, чтобы сдержать то, что внутри. Глубокий вдох, медленный, будто втягивает не воздух, а саму решимость. Он открыл глаза. Маска спокойствия вернулась на лицо, плечи распрямились, и Берлин пошагал вперед, ровно и уверенно.       Зал был похож на человеческий хор, застывший в предсмертной тишине: тканевые маски, прячущие глаза, из которых струился только испуг и пустота. Пол — холодный, бетонный; воздух — тяжёлый от чужого дыхания и от звука, который слышался теперь слишком громко — шаги, шаги и шаги.       — Всем встать! — Берлин вошёл так неожиданно, что голос его разрезал пространство в холле, как шрам по холсту. Он двигался медленно, ровно, как дирижёр, который знает, когда надо ударить по такту, чтобы оркестр проснулся. Заложники послушно встали, выстроились в четыре ряда по обе стороны.       Берлин хлопнул в ладоши:       — Снимите маски! — и хлопок разнесся по залу.       Руки торопливо, робко срывали ткань с глаз; лица, наконец, обнажённые, выглядели ещё уязвимее. Он заговорил — речь ровная, театральная, чуть холодная, но обволакивающая, как голос диктора, читающего хорошую сказку:       — Скоро дадим спальные мешки, воду, бутерброды. А ещё, — он посмотрел назад через плечо, — разденьтесь.       Люди переглянулись, на лицах застыла растерянность — не сразу понимали, что именно от них хотят. Берлин заметил это и, не меняя ни интонации, ни темпа, добавил с лёгкой улыбкой, разъясняя каждое слово:       — Не переживайте. Мы выдадим красные комбинезоны. Вам в них будет комфортнее.       Прага и Денвер шли по сторонам, раздавая мешки с комбинезонами. Их движения были точны и безэмоциональны.       Прага протягивала костюм за костюмом, не глядя в глаза, как будто это было просто выполнение очередного пункта списка. Но чуть позже её взгляд зацепился за одну ухмылку — аккуратную, едва заметную, адресованную ей. Кристиан. Он стоял спокойно, но в глазах его блеснул вызов. Прага не моргнула, протянула ещё один комбинезон и пошла дальше.       Прага подошла к началу ряда так, будто шла по натянутому канату — ровно, без лишней мысли. Артуро стоял перед ней, голос дрожал, слова прилипали к губам и не хотели ложиться в оправдания. Он умолял Берлина отпустить самых беспомощных -детей, больных и беременных.       — Так ты так за них переживаешь, да? Что ж... — Берлин сказал это тихо, и в словах заискрилась насмешка. В одно мгновение он схватил Марию за локоть, которая вот-вот подошла к ним; резкий, не театральный жест — притянул так близко, что её бок врезался в его ребро.       Он протянул пистолет Артуро. Холодный металл поймал свет люстрой — простой предмет, который сейчас стал центром всей сцены.       — Возьми, — сказал он тихо. Слово повисло в воздухе, как приговор.       Артуро отшатнулся, инстинктивно закрыл лицо руками — как будто можно было спрятаться от этой внезапной игры в власть. Но Берлин не дал шанса на размышление.       — Я сказал: возьми, — повторил он уже твёрже. Руки Артуро медленно сжались на прикладе. В зале слышались тяжелые вздохи.       Берлин подтянул Марию ещё ближе, приставил её торсом так, чтобы она будто стала щитом между ним и жалким желанием Артуро выглядеть смелым.       — Стреляй в неё. Ну же.— Он наклонил голову в сторону Праги, и в словах его не было тени сомнения.       — Я сказал, стреляй! — настаивал Берлин. Прага чувствовала, как пальцы Берлина сжимаются у неё на предплечье. Её веки чуть дрогнули, взгляд застывал в непонимании, затем перевёлся на Артуро, который дрожал и отнекивался.       — Я всё понял, пожалуйста, не надо… — сипло прошептал тот; пистолет в его руках выглядел нелепо.       Берлин не отрывал от него глаз. Второй рукой он выхватил из кобуры свой пистолет, провёл ним по бедру, и с едва заметным движением спустил курок — звук подпрыгнул в воздухе глухо, как удар по коже. Затем, не меняя выражения лица, он приставил ствол кко лбу Артуро.       — Стреляй, — Берлин сказал это так громко, что послышались всхлипы заложников, — либо же ты стреляешь в нее, либо я стреляю в тебя. Выбирай.       Палец Артуро дрогнул над курком. Хриплое дыхание, скрип ботинок по каменному полу, чей‑то сдавленный вздох — всё это давило на воздух. Тело Марии рефлекторно дернулось. Берлин почувствовал это под своим хватом: мышца руки напряглась, плечо судорожно подтянулось, словно тело хотело уйти из тисков.       Ещё щелчок. Ещё. Холостые удары.       Берлин улыбнулся — не по‑доброму, а как режиссёр, доведший сцену до апогея. Берлин медленно ослабил хватку — так тихо, что Прага сначала не ощутила изменения; затем в месте, где ещё миг назад сжимались его пальцы, появилась странная пульсация, тепло и мороз одновременно. Она посмотрела на него испуганно‑недоумённо, как будто пыталась прочитать чужую мысль по лицу.       — Ты правда думал, — сказал он насмехаясь, обращаясь к Артуро, — что я дам тебе настоящий пистолет? Оставь его себе, на память.       Сбоку послышался смех Денвера.       Берлин отнял оружие и мягко вернул его в дрожащую руку Артуро, словно вручал реликвию. Прага встретила взгляд Берлина. Внутри всё ещё гудело от адреналина и от того ощущения, что он кому‑то дал надежду — и тут же отнял её.       Затем, изменив интонацию, Берлин обратился ко всем:       — Сейчас мы выдадим вам… пистолеты. Игрушечные, разумеется, как этот. Нам нужна будет ваша помощь. Вы будете нас слушать — и всё будет хорошо.       Берлин провёл взглядом по залу, улыбнулся так, будто только что выучил новую роль, и хлопнул в ладони — дирижёр дал знак:       — А чего стоим? Я же сказал, раздеваетесь.       Зал зашевелился: сначала робко, затем послушно. Руки начали расстёгивать пуговицы, одежда потихоньку спадала, меняясь на красный цвет. В каждом движении читалась растерянность, но и примитивное понимание — лучше надеть чужую форму, чем остаться уязвимым без неё.       Берлин задержал взгляд на заложниках, глаза медленно скользили по рядам, останавливаясь на самых разных лицах, но не задерживаясь слишком долго. Он чуть наклонил голову в сторону, но не поворачивал корпуса, и тут задержал на ком-то взгляд.       — Пойдем поговорим, — Прага прошла мимо, произнося это так, будто просто бросила слово в воздух, и плавно завернула за угол.       Берлин замер на пару секунд, словно взвешивая каждое движение. Его взгляд скользнул по залу ещё раз, фиксируя порядок и напряжение, потом он сделал шаг назад, медленно развернулся, словно отмечая маршрут в уме, и неспешно пошёл в ту же сторону, куда направилась Прага.       — Ты что творишь? — Мария прошипела сквозь зубы, едва Берлин оказался за углом. Её голос был тихим, но острым, как лезвие.       Берлин остановился, будто ждал этого. Он скосил на неё взгляд, а его губы чуть тронула лениво-ироничная усмешка.       — Если ты про Артуро, то его нужно было проучить.       — Видимо, заодно и меня? — Мария вскинула бровь, вскинув руку в сторону.       — Ты просто оказалась рядом, — он сказал это спокойно, без малейшего колебания, словно речь шла о погоде.       Она шумно выдохнула через нос, плечи чуть вздрогнули от напряжения.       — Ты сейчас серьезно?       — Ты же знала, что мы раздаём игрушечные пистолеты. — Берлин чуть повёл рукой, словно отмахиваясь от пустяка. — Тебе нечего было бояться.       Он уже разворачивался, готовый уйти, но её голос остановил его:       — Я не этого боюсь.       Берлин медленно вернул к ней взгляд.       — Меня пугаешь ты, — Мария сказала это твёрдо, но в её глазах блеснуло что-то живое, человеческое.       На лице Берлина дрогнула еле заметная тень улыбки — то ли усмешка, то ли странное признание.       — Я серьёзно, — продолжала она, шагнув к нему ближе. — Мы как зашли сюда тебя будто подменили. Что с тобой происходит?       Он прищурился, как будто это был самый глупый вопрос, который можно задать. Сделал плавный шаг к ней, и теперь между ними оставалось какие-то пару сантиметров. Его тень легла на её лицо.       — Да, у нас был отличный секс. — Его голос был бархатным, сдержанным. — Толедо был прекрасным: мы скрасили там друг другу время. Но это было не больше, чем обычное развлечение. На этом всё.       Мария склонила голову чуть вбок, всматриваясь в его глаза — будто пыталась разглядеть что-то же там не так.       — Берлин… — выдохнула она, покачивая головой, — зачем ты так говоришь?...       — Если тебе будет проще, то можешь считать, что между нами вообще ничего не было, — холодно добил он.       Её пальцы непроизвольно дрогнули, и она сжала кулак.       — Сегодня я всё сказал. И повторять не собираюсь, — его скулы напряглись, но голос оставался ледяным. — Отныне я твой командир по операции и не более. И чем быстрее ты забудешь про "то, что было", тем лучше.       Только теперь Мария осознала, что её пальцы обхватили его запястье, крепко, почти болезненно. Она смотрела прямо в его глаза, так близко, что в его зрачках отражалось её лицо. Она видела, как подрагивают его брови, как едва заметно стучит жилка у виска. Сердце гулко билось где-то в животе.       — Отлично, — наконец сказала она, вздернув бровью, — уже забыла.       Она отпустила его запястье, будто резко осознала, что держала. Их взгляды по-прежнему были сцеплены, когда внезапно раздался звонок.       Берлин выпрямился, развернулся и пошёл к телефону.       Мария не могла позволить себе показать слабость, но тело выдавало её больше, чем хотелось. Она чуть покусывала внутреннюю часть щеки, всё быстрее и сильнее, пока во рту не появился металлический привкус крови.       Её взгляд не отрывался от него, даже когда она почувствовала, что под языком становится солоновато от укушенной щеки.       — Берлин, — голос Профессора в трубке звучал напряженно, — они идут.       — Понял, — коротко ответил Берлин и медленно положил трубку.       Он позволил себе всего пару секунд тишины. Взгляд его зацепился где-то вдалеке, будто он видел больше, чем остальные. И вот, сорвав молчание, Берлин громко и уверенно выдал:       — Эй, народ! Пора.       Шорох прокатился по залу. Токио и Найроби двинулись за Берлином, повторяя его шаги, отмеренные, как по линейке.       — Теперь следуйте моим приказам, — громогласно заявил он, проходя вдоль рядов. В его голосе не было ни капли сомнения — только холодная уверенность.       Прага кивнула Рио. Те синхронно взяли за руки "ягнёночка“ — Элисон Паркер, — и повели наверх. Девушка пыталась отставать, но хватка Рио была крепкой, а Прага, с ледяной невозмутимостью, направляла её пистолетом, даже не моргнув.       В это время Берлин чётко разделил команду:       — Хельсинки, Осло — остаётесь у главного входа. Найроби, Токио — на крышу, держите сектор. Москва, Денвер — запасному входу.       Сам же он направился к зоне погрузки. Все надевали маски — одинаковые, обезличенные, красные фигуры в одной униформе. Теперь они были как одно целое.       И когда полиция пошла в атаку, началось ровно так, как предсказывал Профессор. Начало штурма, вспышки света, продвижение команд снаружи все ближе к зданию. Напряжение сжимало воздух так, что казалось, дышать невозможно.       В кабинете наверху Элисон, дрожащая, сжимала листок в руках. Прага приставила дуло к её виску и смотрела прямо, почти не моргая. Рио держал телефон возле ухо Элисон, смотря в этот момент на сосредоточенную Марию.       — Читай, — ровным голосом приказала она.       — Пожалуйста… — голос девочки дрожал, — не входите. Мы все одеты одинаково. Вы не отличите нас. Полиция может убить невинных. Я умоляю, не входите…       Снаружи голоса переговорщиков перекрыли шум штурма. И шаг за шагом, как это и было задумано, полиция отступила.       Первый бой был выигран.       В штабе чувствовалась эта вибрация маленькой победы. Короткая, но такая живая передышка. Найроби, вытирая пот со лба, даже позволила себе улыбку. Москва крепко обнял сына за плечи. Токио закурила, дрожащими руками прикрывая огонёк ладонью.       Именно сейчас они должны были заняться главным — печатным станком, ради которого всё это затевалось. Часть команды собралась и двинулась к машине, крутящей бумагу и выводящей из ниоткуда новые банкноты.       Берлин, как дирижёр после первой уверенной ноты оркестра, прошёл мимо заложников. Его взгляд был прямым, не колеблющимся, он шёл как по канату — спокойно, уверенно, будто не касался пола.       Прага стояла чуть в стороне. Во рту у неё пересохло так, что казалось, язык прилип к нёбу. Всё внутри сжалось от странного, противоречивого чувства.       Вдруг Берлин на долю секунды замедлил шаг. Плечо чуть дрогнуло, как будто он почувствовал её взгляд в спину. Казалось, он вот-вот повернёт голову, но этого не случилось. Он лишь выпрямился ещё твёрже и продолжил путь, даже не дав ей намёка на то, что заметил её.