Часть 29

      — Начинайте выносить деньги, — голос Профессора в трубке был резким, почти хриплым от напряжения. — Штурмовики уже готовятся!       — Понял тебя, — Берлин резко щёлкнул трубкой, разрывая связь.       И сразу же всё пришло в движение. Команда бросилась к мешкам, выстраивая живую цепь от хранилища к тоннелю. Движения были резкими, почти автоматическими — каждый понимал, что счёт идёт на секунды.       — Остановить станки! — Берлин влетел в кабинет, хлопнув дверью так, что задрожали стёкла на полках. Прага и Найроби в тот момент сводили последние записи. — И сотрите все данные. Сейчас же!       — Там осталось совсем немного, — Найроби оторвалась от цифр, которые Прага выводила маркером на стекле.       — Я сказал, останавливаем печать! — его голос стал низким и опасным.       — Нам осталось не больше десяти минут, — не сдавалась Найроби, — мы успеем дойти до миллиарда!       — Если я сказал "стоп", значит, стоп! — выкрикнул Берлин, и рука Праги с маркером застыла в воздухе. — Хочешь остаться в ловушке ради круглой цифры? Знаешь, кого мне это напоминает? Мать, которая бросила ребёнка, чтобы продать колеса.       В Найроби будто воткнули нож. Он попал в самое больное. Прага мгновенно встала между ними, уперев ладони в грудь каждому.       — Тихо. Хорошо, — она перевела взгляд с Берлина на Найроби, говоря медленно и чётко. — Мы сейчас выключим станки.       Берлин бросил на них пронзительный взгляд, вздёрнул бровь и вышел. Найроби осталась доделывать записи, Прага рванула в хранилище.       — Мы уходим. Собираемся, — Берлин, проходя мимо Праги в коридоре, сунул ей в руку наушник. — Ты курируешь здесь. Я спускаюсь к Токио.       Прага молча надела наушник, связавший её с Профессором и Берлином, и тут же выскользнула к тоннелю.       — Быстрее! Поторапливаемся! —Прага хлопала в ладоши, подгоняя заложников. Те передавали мешки по цепочке, их руки дрожали, лица были мокрыми от пота.       — Найроби? — Прага выглянула из-за угла. Та стояла у станков, сжимая в руках пачку неубранных купюр.       — У нас ещё остались... — та показала на стопки у стены.       — У нас нет времени! Останавливай её, — прозвучал в наушнике голос Берлина.       — Оставляем их, Найроби! — Прага крикнула, уже отворачиваясь.       — Полиция уже внутри, — голос Берлина в наушнике прозвучал резко и громко. Снизу донёсся грохот взрывов, затем — частая автоматная очередь. Тыл прикрывали Рио с Токио.       — Найроби, бросай всё! — Прага сорвалась с места и помчалась на звуки перестрелки.       В главном зале царил хаос.       Ворвавшись в главный зал, она увидела Токио, которая кричала заложникам:       — Все быстро надели маски! — она потрясала пистолетом. — Маски! Надевайте маски, чёрт возьми! Быстрее!       Заложники, спотыкаясь и толкаясь, стали натягивать пластиковые маски. Прага, перебегая, заметила Берлина. Тот стоял спиной к стене, перезаряжая пистолет.       — Они внутри! Заложили третий сектор! — Токио подбежала к ним, смахивая с лица пот рукавом. — Что будем делать с заложниками?       — Отдадим! — бросил он Токио и тут же развернулся к Праге. — Всех в кучу!       — Давайте, теснее! И на колени! — Токио начала грубо сталкивать людей в плотную группу.       — Мы остановили печать, — доложила Прага.       — Хорошо. Спускайся в ангар.       Прага кивнула и рванула вниз. В проходе у хранилища Хельсинки уже устанавливал пулемёт на треногу. Его лицо было неподвижным, а руки двигались быстро и уверенно.       — Найроби! Как дела? — Прага ворвалась в хранилище, ее дыхание сбилось от быстрого бега.       Найроби, стоя на колене у провала в полу, обернулась. Её лицо было серьезным и сосредоточенным. Она резким кивком указала на темноту под ногами.       — Отлично. У нас последняя партия. — Ее голос был хриплым, но твердым. — Хельсинки, давай, скорее!       Двое, как хорошо слаженный механизм, передавали друг другу тяжелые мешки, отправляя их в бездну тоннеля.       — Убираемся отсюда! Быстро! — Рио ворвался в дверь, его голос, усиленный эхом, прокатился по стальному залу, заставляя Найроби вздрогнуть и резко обернуться.       — Они в подвале! — тут же, словно тень Рио, появилась Токио, ее глаза были широко раскрыты от адреналина.       Прагу, словно током ударило. Она рванулась вперед, едва не сбив с ног Рио, и вплотную приблизилась к нему.       — Где Берлин?       Рио, отшатнувшись, испуганно смотрел на неё, что Прага инстинктивно отступила на шаг.       В дверном проеме, залитый светом из коридора, возникла высокая фигура.       — А где Денвер? — Токио встала рядом с Прагой, их плечи почти соприкоснулись, ища опоры.       — Он уже в ангаре. Спускайтесь и вы! Скорее! — голос Берлина был спокоен, но в его глазах бушевала буря. Его взгляд скользнул по Токио и переместился на Прагу.       Токио дернула Прагу за рукав, но та не сдвинулась с места, будто вросла в бетонный пол.       — Это приказ! — выкрикнул Берлин, и его слова повисли в воздухе, тяжелые и бескомпромиссные.       Прага не моргала, ее взгляд был прикован к Берлину. Она видела малейшую тень на его лице, слышала ту самую ноту в его голосе, которую другие бы не уловили. Токио снова попыталась её стащить, но Прага резко отмахнулась. Рио, поняв без слов, схватил Токио и потащил к провалу.       — Что значит "спускайтесь"? А ты? — голос Праги дрогнул. Весь шум, крики, гул — все это превратилось в фон. Она слышала только его.       — Я сказал вам спускаться! — Берлин стоял непоколебимо, его челюсть была сжата.       — Берлин? — Найроби вышла из-за стеллажа, ее глаза бегали от его стального выражения к бледному лицу Праги. — Что происходит? Вы где там?       — Спускайтесь с Прагой. Сейчас же, — его тон не оставлял пространства для дискуссий.       — Что это значит, Берлин? — Найроби сделала шаг вперед.       И тогда он улыбнулся. Той самой улыбкой, которая не достигала глаз. Улыбкой прощания. От этой улыбки Прагу пробрала ледяная дрожь, а в горле встал горящий, невыносимый ком. Она заметила блеск влажности в его глазах.       В наушниках раздался треск, и холодный голос сообщил:       — Они спускаются по лестнице. Уже почти у вас.       Берлин, не отводя взгляда от Праги, коротко ответил: "Понял". Затем, переведя дух, скомандовал:       — Им известно, где мы. Уходите отсюда.       Из-за угла возник Хельсинки, его массивная фигура заполнила проход.       — Давайте быстрее. Сейчас или никогда.       — Хельсинки! — голос Берлина прозвучал, как выстрел. — Забери Найроби и Прагу.       — Что это значит, Берлин? — Прага сделала шаг, ее голос сорвался на хриплый шепот, полный ужаса.       — Я сказал, уходите! — он почти закричал, но в его глазах была не злость, а агония. — Если они войдут в тоннель, то нам всем конец! Я их задержу!       Мощные руки Хельсинки обхватили Найроби и потащили её к люку. Та сопротивлялась, выкрикивая что-то неразборчивое.       — Ты что творишь?! — крикнула Прага, ее голос полный неподдельного ужаса и неверия.       — Кто-то должен здесь остаться, — произнес Берлин, и его голос вдруг стал тихим и смертельно уставшим.       — Нет. — Прага замотала головой, и первые предательские слезы покатились по ее щекам, оставляя блестящие дорожки на запыленной коже. — Либо мы выходим вместе, либо я остаюсь с тобой.       — Не дури, — он резко закрыл расстояние между ними. Так близко, что она видела каждую морщинку у его глаз, каждую каплю пота на виске. — Они наступают на пятки! И я останусь, и задержу их! Другого выхода НЕТ!       Ее тело внезапно ослабло, ноги едва держали. Мир поплыл перед глазами, залитый слезами.       — Есть другой выход! Ты сейчас же пойдешь с нами! Ты не останешься здесь... это самоубийство! — она вцепилась в рукав его комбинезона, белые костяшки пальцев свидетельствовали о силе хватки. Она пыталась тащить его, но он был неподвижен.       — Уходи! — его мольба была отчаянной, она видела блеск слёз в его глазах. — Я остаюсь. Хельсинки! — крикнул он, не отрываясь от её взгляда. — Уведи Прагу!       — Я не сдвинусь с места, пока ты не пойдешь с нами! — её крик был полон надрыва.       Но её слова оборвались, когда железные объятия Хельсинки сомкнулись вокруг неё сзади. Её пальцы скользнули по рукаву Берлина, цепляясь за ткань, пытаясь удержать его. И в последний миг её ладонь соскользнула вниз и на долю секунды коснулась его руки. Он инстинктивно, почти против своей воли, сжал её пальцы, но тут же разжал ладонь, отпуская её в неволю спасения.       — Берлин! Нет! — ее крики стали отчаянными, когда Хельсинки потащил ее вглубь хранилища, к спасительному и проклятому тоннелю. — Как же я тебя ненавижу!       Она билась, вырывалась, ударяла локтями в мощный торс Хельсинки, но это было бесполезно.       Берлин отвернулся. Он не мог смотреть. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. И только когда звук ее отчаянных криков начал стихать, поглощаемый бездной, в глазах накопились слезы, оставив после себя след стыда, боли и бесконечного сожаления.       Путь до ангара был кошмаром. Хельсинки, не говоря ни слова, нёс Прагу на руках, как бремя скорби. Она не сдавалась, вырывалась, била кулаками по его могучей спине, но её силы были на исходе.       — Хельсинки, я тебя ненавижу! — её голос сорвался, больше похожий на рык раненого зверя.       Он молчал, лишь сильнее сжимал её, его тяжелое дыхание было единственным ответом. Этот коридор казался бесконечным адом, из которого они бежали, оставив позади часть своей души. Только когда они ворвались в просторный ангар, он поставил её на ноги.       Прага тут же рванулась обратно, к черному провалу тоннеля, но его тяжелая рука, словно стальной капкан, схватила за запястье. Боль пронзила её, но это было ничто по сравнению с болью в сердце.       К ним подошел Профессор. Его взгляд, обычно такой расчетливый, помутнел от тревоги при виде Праги: её дикие глаза, разметавшиеся волосы, тело, содрогающееся от рыданий.       — Что такое? — спросил он, его голос дрогнул.       — Берлин… — Прага накрыла ладонью лоб, казалось, он пылал. — Он... он остался там.       — В каком смысле?       — Отпусти! — она дернула рукой, но хватка Хельсинки была несокрушимой. Боль пронзила ее, как электрический разряд.       — Они были у нас на хвосте. Берлин решил остаться, — глухо проговорила Найроби, опустив голову. — Он спас нам жизни...       — Мы можем вернуться и вытащить его оттуда! Мы должны! — выкрикнула Прага, обращаясь к Серхио.       Она отчаянно махнула рукой в сторону тоннеля, который теперь перекрывал своей мощной фигурой Хельсинки.       И тут в наушниках у Праги и Профессора раздались звуки, от которых кровь стыла в жилах: беспорядочная стрельба, крики и тяжелое, хриплое дыхание Берлина.       — Он еще там! — закричала Прага, ее голос сорвался на визг. — Мы обязаны его вытащить!       — Андрес! — Профессор отвернулся, прижимая ладонью наушник к уху. Прага, затаив дыхание, смотрела на него, слезы текли по её щекам сами собой, без её ведома. — Андрес!       — Профессор! — в наушниках раздался голос Берлина, и Прага замерла, услышав его на фоне выстрелов. — Сейчас немного не время для разговоров. Я тут немножечко занят.       Прага поднесла палец к губам, закусив его до боли. Она смотрела на Серхио с последней надеждой, уверенная, что он должен что-то сделать. Горло было сжато так, что она не могла издать ни звука.       — Иди в тоннель, — Серхио тяжело дышал, его грудь высоко поднималась. Прага подошла ближе, в ее глазах стояла безмолвная мольба.       — Ответ отрицательный! — донеслось из наушников. Прага сильнее впилась зубами в палец.       — Андрес, мы будем взрывать тоннель, — сказал Серхио. Прага тяжело вздохнула, слёзы текли ручьями. — Ты еще успеешь уйти!       — Поздно, они слишком близко... — голос Берлина был спокоен, почти отрешен. — Сами уходите, сейчас же! Бери Прагу и уходите!       — Андрес, нет... — хрипло, преодолевая невыносимую боль, прошептала Прага. Каждое слово было пыткой. — Я не уйду без тебя.       — Прага... — с невыразимой болью донеслось из наушников, — ты же помнишь, о чём мы договаривались?       — Андрес, я прошу тебя... — рука Профессора, державшая наушник, отчаянно дрожала.       — Серхио, вспомни, о чем мы договаривались, если дела пойдут плохо… Хельсинки, взрывай тоннель!       — Нет! — резко повернулся Серхио к Хельсинки.       — Не смей! — Прага шагнула к великану, выставив руку, как будто могла остановить его силой воли.       — Хельсинки, это приказ! — кричал Берлин, его голос был полон отчаянной решимости. — Взрывай тоннель!       Серхио бросился на Хельсинки, пытаясь вырвать детонатор. В этот миг Прага, увидев свободный проход, ринулась к тоннелю. Тяжелая металлическая плита, поставленная Хельсинки, не поддавалась. Она впивалась пальцами в холодный металл, пытаясь сдвинуть его, не чувствуя боли в онемевших мышцах, движимая лишь слепой яростью и отчаянием.       — Я тебя очень люблю, братишка. Не забывай об этом! — голос Берлина прозвучал как последнее издыхание.       Профессор все еще боролся с Хельсинки, но это было тщетно.       — Мари... — услышав свое имя в наушнике, Прага почувствовала, как её тело полностью немеет. — Я всю жизнь был последним засранцем... но сегодня...       — Нет... — она мотала головой, пытаясь отогнать эти слова, словно они были физической болью.       — Мари... — она слышала, как он улыбался, произнося ее имя. — Ты навсегда останешься моей последней любовью...       Она успела сделать глубокий вдох, чтобы крикнуть, сказать ему что-то, все, что не успела... но Хельсинки нажал на детонатор и взрыв оглушительной взрывной волной отшвырнул её от тоннеля и бросил на холодный бетонный пол.       Профессор замер в своей безнадежной борьбе. Прага лежала на полу.       — НЕТ! — она сжалась, подтянув колени к животу. Волна невыносимой, животной боли накрыла её с головой. Не от удара, а от осознания потери. Она обессиленно била кулаком по полу, вбивая в него свою агонию. — НЕТ! НЕТ! НЕТ!       Это были не слезы, это был вопль разрывающейся души. В наушниках на секунду воцарилась тишина, а потом донеслись последние, одинокие выстрелы.       — Фонойоса убит, — отдаленно слышалось в наушнике, — Повторяю, Фонойоса убит.       Она не слышала ни себя, ни криков Серхио. В ее ушах стоял оглушительный звон, белая пелена боли и горя. Перед глазами, словно навязчивая галлюцинация, лежала её собственная рука. Пальцы подрагивали, а на коже ещё пылал след его касания.       Серхио медленно подошел к Праге. Он упал перед ней на колени. Она слабо подняла голову. Его глаза, полные слёз, встретились с её заплаканным, опустошенным лицом.        — Я его не спасла... — прошептала Мария, её голос был тихим, разбитым шепотом сквозь рыдания и всхлипы.        Она вцепилась в него, как тонущий, её пальцы впились в ткань его рубашки, оставляя на ней следы своей боли. Она прижалась к нему, и её тело выбивала не дрожь, а судороги горя. Это было все, что она могла сказать, все, что осталось в её разрушенном мире.       — Я его не спасла...       

Сутки до ограбления.

Дом в Толедо.

      В большом зале толедовской усадьбы было тихо и пусто. Только потрескивание поленьев в камине нарушало тишину, отбрасывая на стены колышущиеся тени. Воздух был напоен запахом старого дерева, кожи с переплетов книг и сладковатым дымом дорогого сигара.       Андрес и Серхио сидели друг напротив друга в глубоких креслах.       Андрес медленно вращал свой бокал с виски, наблюдая, как огонь играет в тёмно-янтарной жидкости. Его лицо, обычно несущее на себе маску легкой насмешки, сейчас было серьезным и сосредоточенным.       — Завтра всё начнётся, — тихо произнес Андрес, словно делая тост невидимому зрителю этого спектакля. Он сделал небольшой глоток, и его глаза, холодные и ясные, встретились с взглядом брата.       Серхио молча кивнул. Его бокал стоял нетронутым на столе из темного дуба. В воздухе висела тяжёлая, невысказанная предгрозовая атмосфера.       — Серхио, — голос Андреса был спокоен, но в нем прозвучала сталь, не оставляющая места для возражений. — я хочу, чтобы ты мне кое-что пообещал. Если дела там пойдут совсем плохо... катастрофически плохо, — Андрес чётко выговаривал каждое слово, — ты сбежишь. Ты не останешься ждать нас в ангаре. Ты исчезнешь.       — Всё будет хорошо, — ответил Серхио, но его собственные пальцы, лежавшие на коленях, нервно переплелись и разжались, выдавая отсутствие веры в собственные слова.       Уголок губ Андреса дрогнул в подобии улыбки.       — Мы оба не дети и не дураки. Мы прекрасно знаем, на какие риски идём. Вероятность провала всегда больше нуля, а значит есть риски. И я пойду туда завтра и поведу этих людей только в том случае, если ты дашь мне своё слово. Что если всё начнёт рушиться, ты не позволишь им себя поймать. Ни при каких обстоятельствах.       Серхио опустил глаза, вновь рассматривая напиток. Он видел в золотистой глубине отражение камина. Его взгляд был напряжённым, он избегал встречи с глазами брата, которые видел насквозь.       — Ты знаешь, — он произнёс тихо, — я не могу тебе такого обещать.       — Это ещё не всё, — Андрес резко оборвал его. Его взгляд ушёл в пространство, будто он читал по невидимому сценарию. — Как только мы войдём в Монетный двор... я порву отношения с Прагой. Окончательно и бесповоротно.       Серхио замер. Его плечи выпрямились, поза стала собранной, почти напряжённой. Он уставился на брата прямым, настороженным и вопросительным взглядом, но не проронил ни слова.       — Андрес... зачем? — наконец вырвалось у него. — Она твоя опора. Ваши чувства…       — Именно поэтому! — голос Андреса прозвучал резко. — Её чувства ко мне и мои... к ней... могут стать смертельной петлей. Даже если все там закончится благополучно, мне в любом случае… останется жить не больше года…       Он сделал паузу, давая словам проникнуть вглубь.       — И если вдруг... что-то пойдёт не так, — Андрес продолжил, возвращая взгляд к Серхио, и в его глазах горел холодный, безжалостный огонь решимости, — твоей главной и единственной задачей будет вытащить её оттуда. Силой, обманом, под дулом пистолета — мне всё равно. Любой ценой. И сбежать. Она...— он на секунду замолчал, и в его стальном тоне впервые прозвучала трещина, — ...и ты... вы останетесь живы. И свободны. Пообещай мне это.       Андрес откинулся в кресло, его фигура вновь обрела царственную неподвижность.       — Или ищи себе другого командира группы. Без этого условия я не сделаю и шага. Ты меня знаешь. Ты... и Мария... должны жить. — Это прозвучало уже не как приказ, а как заклинание. Как последняя воля.       — Все будет хорошо, — прозвучало тихо, но с той же сталью, что была в голосе его брата.