Часть 28

      Прага сидела на диване, поджав ноги. Обхватила их руками и уткнулась лицом в колени. Просто сидела, пытаясь стать меньше, легче, раствориться в этой тишине.       Её никто не трогал. Денвер мельтешил у двери, предлагая проверить, как она, но Найроби коротким взмахом руки остановила его.       Прага сидела так, уже не думая ни о чём.       Дверь приоткрылась без стука. Прага не подняла головы, лишь перевела взгляд, скользнув зрачками к проёму.       Берлин вошел, мягко прикрыв дверь за собой. Его шаги по паркету были бесшумными. Он подошёл и сел рядом, не касаясь её, но его присутствие ощущалось кожей.       Прага медленно выпрямила спину, но руки так и остались сцеплены на коленях. Она повернула к нему голову. Взгляд её был пустым.       Он не спешил, давая ей привыкнуть к его близости.       — Ты не должна винить себя в этом, — его голос был низким, ровным, без привычной театральности. — Ни в чём. Ты же умный человек, тем более психолог и должна понимать: ответственность всегда на том, кто понял окончательное решение. И решение пойти с тобой без плана принял тот парень. Ты не держала его на прицеле. И решение Кристиана предать нас... не ты сделала его таким. Ты не виновата. Ни в одном из этих случаев. Перестань брать на себя вину за чужие решения.       Он говорил спокойно и искренне. Уголок её губ дрогнул, вытянувшись в улыбку — не от тепла, а от горького осознания этой простой правды. Она прикусила нижнюю губу, чтобы не выдать дрожи.       — Ты очень сильная, Прага, — он улыбнулся в ответ, и в этой улыбке было непривычное тепло. — В жизни есть то, на что мы не можем повлиять.       Он медленно поднял руку, замершую в миллиметре от её щеки. Воздух между его кожей и её казался наэлектризованным. Затем, аккуратным, почти невесомым движением, он подцепил выбившуюся прядь волос и мягко убрал её за ухо. Пальцы скользнули по виску, едва касаясь кожи, оставляя за собой мурашки.       Он приблизился чуть ближе, сокращая и без того крошечную дистанцию. Указательный палец так и остался лежать на её щеке легким, почти призрачным касанием. Она не отстранилась, лишь затаила дыхание. Её взгляд прилип к его глазам, пытаясь прочитать в них то, что он не решался сказать словами.       Он был так близко, что она чувствовала его дыхание на своей коже. Его взгляд опустился на её губы, задержался на секунду, насыщенную молчанием, и так же медленно поднялся обратно к её глазам. Он смотрел пристально, тепло, без тени насмешки или защиты.       — Я очень пожалею об этом потом... — прошептал он, и в его голосе прозвучала не привычная бравада, а смирение перед неизбежным. — Но...       Его губы коснулись её с такой осторожностью, будто боялись разбить. Её веки дрогнули и закрылись. Дыхание, которое она держала, вырвалось тихим, сдавленным вздохом прямо в его губы. Он не углублял поцелуй, просто держал этот миг — нежный, хрупкий, полный всего, что они не мог и никогда не сможет сказать.       Он отстранился, но расстояние между ними оставалось ничтожным. Рука не ушла, а лишь опустилась чуть ниже, и теперь большой палец невесомо касался линии её подбородка.       Мария медленно открыла глаза. В них не было ни гнева, ни растерянности, ни тепла. Она смотрела на него, словно пыталась прочесть шифр.       Резко выпрямив спину, она разорвала хрупкую связь, созданную его прикосновением.       — Знаешь, — голос её был низким, и в нём слышалось ровное, мощное биение сердца, отдававшееся в висках, — я всю жизнь потратила на то, чтобы понимать людей. И уверена была, что вижу их насквозь. Но, видимо, я так этому и не научилась. — Она сощурилась, и во взгляде её вспыхнула горькая ирония. — Но сейчас от тебя я чувствую... жалость. Это отвратительное чувство.       Уголок его губ дрогнул. Он всё ещё ощущал на своих губах её вкус.       — Я же эгоцентричный нарцисс, ты сама так сказала, — парировал он, и в его голосе вновь зазвучала знакомая ухмылка. — Мне не присуща жалость.       — Ты самый странный и сложный человек, которого я только встречала, — она криво улыбнулась, и в этой улыбке было нечто большее.       — Там все за тебя переживают, — Берлин мягко встал, коснулся её спины, всего лишь кончиками пальцев, направляя, но не толкая.        — Пошли. Они без тебя не могут.       Прага поднялась с дивана, её движения вновь обрели привычную, отточенную уверенность.       — Переживать за меня не нужно, — заявила она твёрдо, с лёгким вызовом в голосе. — Справлялась с этим раньше. Справлюсь и сейчас.       Берлин улыбнулся — на этот раз по-настоящему, без маски и без защитной иронии. И, не убирая руки с её спины, мягко, но настойчиво проводя её к выходу из кабинета, он шагнул вместе с ней в тишину коридора.       Прага спустилась вниз, в зал, где царила гнетущая, притихшая атмосфера. И первое, что она увидела — Артуро, привязанного к стулу посреди пространства. На его груди красовался жутковатый жилет, туго набитый брикетами взрывчатки.       Ледяная игла страха на секунду кольнула её под сердце. Но выражение её лица осталось невозмутимым, каменной маской для десятков наблюдающих заложников. Она сделала несколько спокойных шагов, подойдя со спины к Рио. Тот сидел на другом стуле прямо напротив Артуро, сосредоточенно уставившись в планшет.       И тут она увидела на экране планшета весело прыгали пиксельные персонажи, а интерфейс был утыкан яркими, явно игрушечными кнопками. Взрывчатка была бутафорской. Страх мгновенно испарился.       — Прага... — голос Артуро дрожал, в нем слышались надрыв и мольба.       Он ухватился за неё как за последнюю соломинку. — Ты же добрее их... ты же голос разума... Скажи им... это бесчеловечно...       Рио повернул голову, поймав её взгляд. На его лице расплылась хитрая, мальчишеская ухмылка.       Он поднял планшет, демонстративно ткнув пальцем в анимированную иконку "бомбы" с пририсованной улыбкой. Прага ответила ему такой же короткой, беззвучной улыбкой, полной молчаливого соглашения.       Потом она медленно перевела взгляд на Артуро. Её глаза сузились.       — Знаешь, что мой голос разума сейчас мне говорит? — её губы тронула ледяная улыбка. И прежде чем Артуро успел что-то понять, её палец резко и решительно нажал на самую большую, красную кнопку на планшете Рио.       На игрушечном детонаторе, прилепленном к жилету, замигал яркий светодиод, заливая Артуро паническим алым светом. Рио фыркнул, сдерживая смех.       Прага не спеша подошла к Артуро вплотную и склонилась над ним, как хищник над добычей.       — Сиди спокойно... или… — прошептала она почти ласково, а затем, отстранившись, изобразила пальцами миниатюрный взрыв — "ба-бах!".       Она развернулась и, обменявшись с Рио взглядом полным черного юмора, тихо рассмеялась.       Артуро не видел их улыбок. Он видел только мигающий красный свет, отражающийся в её холодных глазах. Он сжался в комок, и на его лбу, блестя под светом ламп, одна за другой выступили тяжелые капли пота.       С того момента всё будто переключилось и Монетный двор словно притих.       Найроби, сжав губы, следила за печатью денег, её голос, резкий и без эмоций, подгонял станки. Хельсинки, сменив Рио, неподвижно стоял над заложниками.       Движения у всех стали чёткими, монотонными, будто они были деталями одной огромной машины, работающей на износ. Воздух гудел в такт этому новому, бездушному ритму.              Оглушительный рёв мотора разрезал тишину у Монетного двора. Это был не полицейский автомобиль и не бронетранспортёр. Это был мощный мотоцикл, чёрный, без опознавательных знаков. Он вынырнул из прилегающего переулка на огромной скорости, оставляя за собой облако выхлопа и визг шин по асфальту.       Всадник, облачённый в чёрную кожу и шлем с тёмным визором, управлял им с отчаянной, почти безумной уверенностью.       — Это Токио, — кричал Рио, добегая до дверей, — Открывайте дверь!       Он первый добежал и с силой ударил по кнопке. Мотоцикл все ближе и ближе подбирался к главному входу.       — Её надо перекрыть — Рио надел маску на лицо и рванулся к воротам. Денвер и Москва последовали за ним.       Началась ответная перестрелка с полицией. И в этой перестрелке мотоцикл влетел над главными ступенями прямо в главный вход.       — Быстро! закрывайте дверь! — кричал Рио. Дверь оглушительно закрылась.       Токио сняла шлем. Её лицо было бледным, в глазах горела смесь адреналина и ярости. Она тяжело дышала, оглядывая знакомый зал, пока мотоцикл медленно дымился у неё за спиной.       Найроби с Прагой вылетели на этот звук как ошпаренные и, увидев Токио посреди зала, застыли. С противоположного крыла появился Берлин и так же застыл.       Рио, не в силах сдержать порыв, рванулся к Токио. Он схватил её за лицо и притянул к себе. Их поцелуй был не нежностью, а яростным столкновением — губы слились в отчаянном, почти болезненном соединении, смешавшем в себе страх, злость и невероятное облегчение. Это длилось всего мгновение.       Звон упавшего металла заставил всех вздрогнуть. У входа, прислонившись к стене, стоял Москва. Его лицо побелело, а пальцы, вцепившиеся в живот, были залиты тёмной, густеющей кровью, сочившейся сквозь ткань комбинезона.       — Москва! — крик Найроби прозвучал резко. Она первой пришла в себя и бросилась к нему.       Берлин, метнув на Токио короткий, молниеносный взгляд, в котором читалось всё — от ярости до холодного расчёта, — тут же последовал за Найроби.       Прага застыла в нескольких шагах, будто парализованная. Её взгляд был прикован к алому пятну, расползающемуся по комбинезону Москвы.       Денвер медленно, маленькими, неуверенными шагами подходил к отцу. Его лицо выражало детское непонимание и отказ верить в происходящее.       Москву уложили на носилки. Его дыхание стало ровнее после укола, но лицо оставалось бледнее с каждой минутой.       — Всё будет хорошо, — Денвер, не отрывая взгляда от отца, шептал эти слова как мантру, больше для самоуспокоения. Прага молча поддерживала его плечо, когда тот сидел рядом.       К ним подошёл Хельсинки. Встретившись с ним взглядом, Прага коротко кивнула и поднялась наверх в штаб, где Берлин с Токио пытались дозвониться до Профессора.       — Что у вас? Есть новости?       — Профессор не отвечает! — Токио выпалила это срывающимся голосом, мечась по комнате. Её пальцы беспокойно теребили край кожаного комбинезона, движения были резкими, суетливыми. — А полиция отказывается прислать нам врачей! Мы не можем просто сидеть и ждать, пока он погибнет! У него три пули в животе!       — Москва говорит, что скоро закончим тоннель, — тихо, но чётко сказала Прага, входя глубже в кабинет. — Если никто не поможет, вынесем его через него. Профессор ему поможет.       — Но Профессор не отвечает! — выкрикнула Токио от бессилия.       — Ждём Профессора, — спокойно ответил Берлин. — Когда он выйдет на связь, я ему это озвучу. С Москвой все будет хорошо.       Токио, словно от щелчка, резко развернулась и вылетела из кабинета. Берлин перевёл взгляд на Прагу.       — Как он?       — Плохо, — покачала головой Прага. — Боюсь думать о самом страшном. Надеюсь, Профессор...       В этот момент резко зазвонил телефон, не давая ей договорить.       Берлин коротко и по делу объяснил ситуацию Профессору и о их варианте решения проблемы.       — Копайте тоннель. У меня здесь трое сербов. Они будут копать навстречу. А я пока найду врача. И вам всем нужно выбираться оттуда как можно скорее, — после паузы голос Профессора звучал непривычно напряжённо. — Меня раскрыли, Андрес.       Берлин поднял взгляд на Прагу. Она мгновенно прочитала в его глазах тревогу и подошла к нему почти в плотную, вопросительно заглядывая в лицо.       — Я тебя понял, — ответил Берлин и положил трубку.       — Что случилось? — тут же спросила Прага.       — Скоро мы отсюда выйдем, — Берлин смотрел в пустоту. — Поднимись к Найроби и поторопи её с упаковкой.       Прага, понимая критичность момента, не стала расспрашивать. Она поднялась наверх и передала указание Найроби, тут же принявшись помогать ей.       — У нас мало времени, да? — нервно спросила Найроби.       — Да, — коротко кивнула Прага. — Начинаем печатать купюры покрупнее.       Команда закипела с новой силой, превратившись в единый механизм, где каждый винтик был на своём месте.       Наверху, в цеху, Найроби не отходила от печатных станков. Машины выходили на максимальную скорость.       Прага координировала работу в хранилище. Её голос, ровный и спокойный, направлял заложников, которые, подхваченные всеобщей спешкой, быстро и молча упаковывали и вакуумировали оставшиеся пачки денег.       Каждый наполненный мешок тут же подхватывали Рио и его группа заложников. Они цепочкой спускали драгоценную ношу вниз, к самому тоннелю, создавая надёжный конвейер между деньгами и свободой.       Денвер, сжав зубы, спустился вниз. В его руках лом и кирка стали продолжением воли. Рядом, стиснув зубы, работала Моника. Она вкладывала в каждый удар всю свою отчаянную энергию, помогая расчищать путь к свободе.       Когда Рио спустился к ним в подмогу, и на смену Моники, они в какой-то момент услышали глухой, но отчетливый гул кирок через толщу земли.       — Хе-ей! Профессор! — ликующий крик эхом разнесся по тоннелю, и в ответ донесся приглушенный стук. — Ты тоже слышишь?       — Как думаешь, сколько осталось? — не скрывая надежды, выдохнул Денвер.       — Думаю, сантиметров тридцать-сорок, не больше.       Они с удвоенной силой продолжили копать, атакуя грунт с новой яростью.       — Денвер, — тихо позвала Моника, подходя ближе. Её лицо было странно спокойным.       — Моника, мы уже близко! Осталось совсем чуть-чуть! — он даже не обернулся, его движения были одержимы одной целью.       — Денвер, подожди, — она мягко, но настойчиво присела рядом с ним.       — Скажи отцу, чтобы он держался, мы уже скоро! — его голос срывался, лом снова и врезался в землю.       Она подошла вплотную и положила руку ему на плечо.       — Денвер, послушай меня. Иди наверх.       — Я не пойду! Мы уже близко!       — Денвер, я прошу тебя, остановись. — её голос дрогнул, и она положила ладонь прямо на место, куда он собирался опустить лом, заставляя его прекратить. — Послушай меня, пожалуйста. Поднимись наверх.       Что-то в её тоне, в этой неестественной тишине, дошедшей сверху, заставило его окаменеть. Лом выскользнул из ослабевших пальцев и с глухим стуком упал на землю. Он молча позволил ей поднять себя и вывести из тоннеля.       Наверху, возле носилок, стояла вся команда.       — У него жар, — констатировал Берлин, касаясь тыльной стороной ладони лба Москвы.       Токио, стоя рядом, всхлипывала, не в силах сдержать слёзы. Прага опустила голову на плечо Найроби, прикрывая ладонью губы, пытаясь удержать рыдания внутри. А у Найроби были абсолютно стеклянные, пустые глаза, в которых стояла вся непролитая боль.       Денвер медленно, будто сквозь воду, подошёл к отцу и опустился на колени.       — Пап... — его голос прозвучал тонко, по-детски. — Мы почти... мы уже пробиваемся... Держись, хорошо? Мы почти... Тоннель... Еще немного, и мы выберемся. Врачи...       Москва медленно открыл глаза. Взгляд был мутным, но он узнал сына. Его губы дрогнули в попытке улыбнуться.       — Не торопись, сынок... — прошептал он, и в уголках его губ дрогнула тень улыбки. — Всегда... торопился...       — Ты должен держаться! — Денвер говорил это больше себе, впиваясь пальцами в руку отца. — Слышишь? Ты должен! Мы вместе... как договорились. После этого... уедем. Далеко.       — Сынок... — Москва сделал болезненный вдох, его веки сомкнулись на мгновение. — Ты... такой сильный мальчик у меня.       Денвер замер, чувствуя, как последние силы покидают эту руку. Он прижал её к своей груди, словно пытаясь вдохнуть в отца часть своей жизни.       — Живи... По-честному... — Он с невероятным усилием сжал пальцы Денвера. —Я… Горжусь... тобой...       — Папа, нет... — его голос стал тонким, детским. — Подожди... Я не могу... папа...       Но рука в его ладонях обмякла окончательно. Взгляд Москвы, устремленный в потолок, застыл, наполненный не болью, а странным, безмятежным спокойствием.       По его грязному лицу Денвера поползли первые чистые следы слёз. Тишину разорвал лишь сдавленный, безутешный стон, вырвавшийся из самой глубины его души.       Токио, не в силах сдержаться, разрыдалась, уткнувшись лицом в плечо Рио. Тот молча обнял её, его пальцы впились в ткань её комбинезона.       Прага отвернулась, прижавшись лбом к груди Найроби. Та обняла её, и слёзы текли по их щекам, смешиваясь с пылью и потом. Хельсинки стоял, склонив голову, как в немой молитве.       Берлин с пустым, отстранённым взглядом смотрел на тело Москвы. Казалось, он видел не его, а всю хрупкость их плана, всю тяжесть этой потери. Он медленно подошёл, наклонился и аккуратно, почти нежно, прикрыл ему веки.       И в эти минуты из глубины тоннеля снизу доносился новый звук. Москве не хватило каких-то тридцати минут. Последних, решающих тридцати минут, которые отделяли жизнь от вечного покоя.       Тоннель был пробит.       С того конца узкого подземного хода Профессор с сербами уже пробили путь.Сильными, уверенными движениями разгребали руками остатки земли, расширяя проход, делая его шире. Свобода была прямо здесь, на расстоянии вытянутой руки.              

***

      Из пролома в полу хранилища, ведущего в сырую темноту тоннеля, торчала грубая металлическая лестница и из ямы показался Профессор. Он тяжело опёрся о край пролома, его одежда была в грязи, лицо — измождённым, но глаза горели напряжённой решимостью.       Его встречали молча. Берлин неподвижно стоял у края ямы. Когда Серхио, карабкаясь, был наполовину наверху, брат резко протянул руку. Сильным, точным движением Берлин втянул его из ямы на твердый пол.       Они замерли на мгновение, глядя друг на друга, будто не веря, что этот безумный план сработал. И затем — крепкое, братское объятие.       Едва они расцепились, как Найроби, не сдержалась. Схватила Профессора за лицо и, бормоча что-то принялась осыпать его щёки быстрыми, эмоциональными поцелуями.       Серхио перевёл взгляд на Прагу. Та, до этого прислонившись к стене, оттолкнулась от неё и сделала несколько шагов ему навстречу. Их объятие было не таким бурным, но таким же крепким. Она что-то прошептала ему на ухо и тот несильно похлопал её по спине.       Рядом стоял Хельсинки. Профессор осторожно повернулся к нему. Хельсинки безутешно склонился, уронив голову ему на плечо.       — Соболезную об Осло, — тихо сказал Серхио, поддерживая его массивную спину.       Выпрямившись, он окинул взглядом собравшихся.       — Где он? — спросил он, обращаясь к Берлину, но ответила Найроби, кивнув вглубь здания:       — На складе.       Профессор направился туда. Денвер сидел в полумраке склада, у двух грубых, самодельных гробов, где покоились Москва и Осло. Увидев Серхио, он поднялся. В его глазах стояла вся горечь невосполнимой потери. Не говоря ни слова, он шагнул вперёд и обнял Профессора, вкладывая в это объятие всю свою боль и отчаяние.       Затем Прага и Найроби отвели Серхио в хранилище. Он медленно переступил порог. Комната была заставлена аккуратными бочонками денег.       — Девятьсот восемьдесят четыре миллиона евро, — голос Найроби дрогнул от сдерживаемых эмоций.       Профессор медленно повторил за ней, будто проверяя реальность этой цифры, растягивая каждое слово: "Девятьсот... восемьдесят четыре... миллиона... евро". Прага, не в силах сдержать улыбку, закусила палец. Глаза Найроби наполнились слезами чистой, безудержной радости.       — Мы смогли, — всхлипнула она и снова обняла Серхио, на этот раз от счастья.       Профессор вернулся обратно в ангар. Отследив действия полиции, немедленно сообщим это Берлину.       — Начинайте выносить деньги, — голос Профессора в трубке был сдавленным и срочным. — Штурмовики уже готовятся!       — Понял тебя, — отрезал Берлин, разрывая связь.       И началась финальная, стремительная работа — все, как один слаженный механизм, приступили к выносу денег из Монетного двора к свободе.