Часть 4

Дни текли. Ангелина начала доверять тишине Башни. Однажды утром, сидя у окна, она услышала музыку. Снизу. Негромкую гитару. Чистые переливы. Ангелина замерла. Музыка была ее дыханием. В приюте – «Петь нельзя, Ангелина!». Музыку загнали внутрь. Но здесь… стены защищали. Звучала чужая музыка (Нил играл). И родник пробился. Сначала шепот. Потом тихий, чистый голос. Она подпевала мелодии о свете во тьме. Не прятала. Доверяла тишине. Им. Эндрю стоял в дверном проеме, скрытый тенью. Услышал. Узнал полузабытую песню матери. Замер. Слушал. Пока последняя нота не растаяла. Бесшумно отступил. В гостиной спросил Нила резко: «Гитара? Утром?» Узнав, что она услышала, лишь сказал: «Она… услышала». Нил понял. Вечером – семейный вечер с какао и мультфильмом (Кэти принесла). Ангелина сидела на диване между Нилом и Эндрю, под пледом. Смеялась тихо на смешной сцене. Нил смотрел на нее, на улыбку. Улыбнулся сам. Эндрю видел это выражение на лице Нила. Уголок его рта дрогнул. Перед сном Эндрю дошел с ней до двери. Она: «Спокойной ночи, папа». Кивнул. Тяжело. «Спи. Никто не потревожит». Обещание. Ангелина поливала свой росток, который превратился в маленький кустик. «Папа Нил! Садик?» Нил кивнул. В саду Башни – заброшенный уголок. Ангелина выбрала место у стены: «Здесь!» Начала копать маленькой лопаткой. Земля твердая. Нил наблюдал. Потом принес большую лопату. Молча вонзил в землю. Перевернул глыбу. Расчищал место. Ангелина остановилась, смотрела. Потом кивнула. Осторожно посадила кустик сирени. Эндрю стоял в тени. Видел, как она копает, как капли пота. Ушел. Вернулся с кувшином воды. Поставил рядом. Молча. Растворился. Они работали втроем. Нил копал. Ангелина сажала, поливала. Эндрю приносил воду. Созидание. Когда последний кустик (лаванда «для спокойствия») был посажен, Ангелина смотрела на рядок растений. «Они приживутся. Им здесь хорошо». Нил воткнул лопату. «Да». Слово – о большем. Эндрю подошел. Взглянул на ее перепачканное лицо, землю под ногтями. Потом – на волосы. Молча достал чистый платок, протянул. Не для рук. Для лица. Ангелина протерла лоб, щеки. Платок грязный. «Извините. Испачкала». Эндрю махнул рукой. Неважно. «Иди мойся. Ужин скоро». День рождения Эндрю. Утро. Натянутая атмосфера. Эндрю вел себя как всегда. Принял «С днем рождения» от Нила кивком. Завтрак в тишине. Ангелина ерзала. Ее сокровища (подарок) спрятаны под подушкой. Эндрю встал, пошел на кухню с тарелкой. Ангелина подбежала к Нилу, потянула за штанину. Серьезное, перепачканное золотой краской личико. «Папа Нил?» – шепот, оглядываясь. «А… а когда вернется Папа Эндрю?» (Он только ушел). Нил опустился на корточки. Уровень с ней. Видел краску на руках, волнение. «Он вернётся сейчас. Секрет готов?» Кивок. «Он… он правда обрадуется? Та тётя… говорила плохо…» – тень страха в глазах. Нил положил руку поверх ее маленьких ладошек. Твердо. Надежно. «Та тётя – неправда. Папа Эндрю… не всегда показывает радость. Но твой подарок… важен. Потому что от тебя. Поняла?» «Поняла». Шаги Эндрю. Ангелина юркнула за подарком. Стоит перед Эндрю. В одной руке – яркий, помятый рисунок (три каракули: большая с палочками (Эндрю?), поменьше (Нил?), клякса с хвостиком (она?). Надпись, выведенная Нилом под диктовку: «ПАПА ЭНДРЮ ЛЮБИМЫЙ ОТ АНГЕЛИНЫ»). В другой – протягивает «нож» из соленого теста: плоский, кривой, выкрашенный золотой краской, с бусинками и настоящей маленькой заклепкой на веревочке. «Папа Эндрю! С днем рождения!» – громко. «Это ты! И Папа Нил! И я! И… и ножик! Красивый! Для тебя! Чтобы… чтобы ты был самый сильный и красивый папа!» Эндрю замер. Опустился на корточки. Янтарные глаза – с рисунка на золотую поделку. Взгляд – изумление. Глубокая волна теплого и колючего. Осторожно взял рисунок. Долго смотрел. Потом взял «нож». Легкий, пластиковый, кривой, сияющий краской. Детское воплощение его атрибута, защиты, сущности. Поднял глаза на Ангелину. Она замерла, грудь вздымалась. Краска на щеке, золото глаз, смешанное с тревогой. Эндрю Миньярда не улыбнулся. Не сказал «спасибо». Осторожно, чтобы не сломать, *повесил* кривой золотой «нож» на ремешок своих настоящих ножей. На видное место. Потом поднял рисунок, посмотрел еще раз. Кивнул. Один раз. Твердо. Глубоко. Взгляд: Принято. Ценно. Ты сделала это для меня. Ангелина засияла. Прыгнула на месте: «Ура! Папа Эндрю надел мой ножик! Самый красивый!» Нил, у стола, едва заметная улыбка. Видел, как пальцы Эндрю в перчатках коснулись глупого золотого брелока. Жест защиты. Признания. Самый искренний подарок. Хаос красок, кривой нож из теста и детская вера – кирпичики их крепости. Эндрю принял дар, повесив его рядом с оружием. Что могло быть красноречивее?