Глава 12 Капитан

      Когда утром Наруто сорвал покровы, днём Какаши вёл «Физическую химию полимеров» в привычном, жестком режиме. Резкие вопросы, формулы на доске, взгляд холоднее мартовского дождя. Студенты, не знавшие причин, втягивали головы в плечи, и никто не подозревал, что за этим льдом внутри пульсировало пламя.       После последней пары он молча поднялся по лестнице к деканату. В руках держал конверт с заявлением «по собственному». Едва секретарь взяла бумагу, в приёмной вспыхнула суматошная суета:       — Профессор Хатаке, это невозможно посреди семестра!       — Вы хотя бы дождитесь защиты выпускников!       — Подумайте о грантах, которые подписаны на ваше имя!       Какаши стоял, опустив руки в карманы брюк, устало скользил взглядом по портретам прежних деканов. Лицо ничем не выдавало, что внутри уже все принято: защищать одну студентку даже ценой собственной карьеры.       Декан взвился, грозясь отчётами, загубленными нагрузками, но слова разбивались о ленивое, почти вежливое молчание Какаши. В конце концов главный аргумент деканата стух:       — Вы же оставляете студентов без руководства!       — Оноки возьмёт бакалавров, — спокойно ответил Какаши. — Магистры тоже распределены. Все планы у секретаря.       Он подписал последний обходной лист, подтолкнул папку секретарю и вышел в коридор. Длинные шаги отдавались в пустых стенах эхом, будто весь университет решил проводить самого строгого профессора молчаливым коридором почёта. Первая проблема решена одной подписью.

***

      Какаши пересёк город на блестящем чёрном BMW, ровный рык мотора разрезал мартовскую сырость. Чем ближе к дорогому кварталу, где уже виднелись белые особняки в старом стиле, тем меньше было желания нажимать на газ. У откатных ворот родительского дома машина словно сама сбавила ход.       Мистер Хатаке-старший, вылитый Какаши, только с глубокими морщинами, обозначившими десятки побед и пару дорогих проигрышей, вышел навстречу, поправляя серебристую запонку на манжете. На нём сидел идеальный тёмно-синий костюм, а безупречно выглаженный воротник чуть царапал шею. Волосы серебристые, всё ещё густые, скрывали седину. Резкая челюсть, с лёгкой щетиной, будто бы он специально не сбривал её полностью, чтобы казаться чуть менее безупречным. Пахло дорогим парфюмом и еле уловимым запахом дорогого виски. Тяжёлый взгляд серых глаз как родное отражение Какаши, но с прожитыми на пару десятков лет вперёд историями. Холодный, хищный, цепкий в котором жили и старые сделки, и сорванные ночи, и женщины, что приходили и уходили без следа.       Короткое рукопожатие, ключи лёгкой дугой перекочевали в ладонь отца.       — Ты прав, — тихо бросил Какаши. — Наукой на такие игрушки не заработаешь. Возвращаю.       — Но подарки не возвращают, — Сакумо Хатаке чуть усмехнулся, но без нажима. Рука, украшенная простыми часами в кожаном ремешке, коснулась плеча сына. — Квартира?       — Займу дедову, по завещанию она теперь моя. Ремонт сам сделаю.       — Прислать людей?       — Не надо. — Какаши спокойно посмотрел ему прямо в глаза, но в словах была жёсткость. — Я сам. Без твоей широкой руки.       Отец кивнул, больше слов не требовалось. Их диалоги всегда были из обрубков фраз и долгих взглядов.       Из застеклённой веранды вышла высокая девушка-модель на шпильках, моложе Сакумо лет на двадцать, если не больше. Зеленые локоны, идеально выверенный смех. Она обвила мужчину за талию, чмокнула в щёку, но задержала оценивающий взгляд на Какаши, слишком долгий, чтобы оставаться нейтральным.       — Жду тебя в машине, милый, — проворковала она, и было неясно, к кому обращалась девушка.       — Чертовка, — усмехнулся отец, шлёпнув её по кругленькой попке. Девушка скорчила кокетливую гримасу и, чуть выгнув спину, пошла к седану. — Всегда питал слабость к волосам необычного цвета, — бросил он сыну и, словно читая мысли Какаши, добавил: — Мы едем на гольф-поле. Присоединишься?       — Нет, много дел, — отозвался Какаши, коротко хмыкнув. Его собственная слабость к одной розоволосой явно была семейным наследием.       — Понял. Не пропадай, — кивнул отец. — В офис нужен толковый сотрудник. Дверь открыта.       — Пока нет, — отрезал Какаши. — Я позвоню.       Снова сухой хлопок по плечу, будто печать, что дом всегда здесь. Их машина выкатила из ворот.       Какаши вызвал такси. В кармане бесконечно вибрировал телефон. Десятки непрочитанных сообщений чате с Сакурой. Он удержался, не открывая. Всё ради неё, ради того, чтобы ни у кого не возникло сомнений в её «отлично». Ради того, чтобы однажды он смог вернуть не только ключи, но и себя. Уже без чужих подарков, без чужих правил.       Снаружи рассыпался мартовский дождь, стирая элитный лоск, а внутри стучала тихая боль. Вся эта резкая, внезапная свобода стоила слишком дорого, но долг был уплачен. Теперь оставалось держать слово и дождаться июня, чтобы жизнь снова заиграла красками.       Вторая проблема решена одним рукопожатием с отцом.

***

      Квартира деда долго простаивала. Было пыльно, пахло стариками, которых уже давно нет на этом свете. Запах памяти въелся в стены и половицы, и Какаши хотел от него избавиться, чтобы открыть для себя новую главу. Начал с простого. Снял обои, выровнял стены, перекрасил их в спокойный тёплый тон. Выкинул весь дедов хлам, оставил только тяжёлый ореховый стол, как память. Сантехнику заменил, пол протянул тёплыми трубами, занавески пока решил не трогать, было не до них.       Старый пикап служил верой и правдой. За один раз перевёз вещи из квартиры отца в эту, пусть и меньшую, но теперь точно свою. Остальное оставил там, люди Сакумо сами выкинут лишнее и расчистят место для очередной любовницы. Какаши это больше не касалось.       Денег хватило бы и на дизайнеров, но ему нужно было почистить квартиру своими руками, чтобы параллельно вытрясти лишний шум из головы. Искать работу не торопился. Сначала порядок в стенах и в себе, а потом уже резюме и собеседования. Если дела с финансами пойдут туго, то всегда можно связаться с профессором Намиказе. Два месяца пыли, краски и дрели, и бывшая затхлая двушка превратилась в спокойное, почти аскетичное пространство, где наконец можно было включить телефон, положить ноги на журнальный столик и, впервые за долгие месяцы, просто дышать без ощущения, что мир давит со всех сторон.       Он всё это время думал о ней.       Они оба могли делать вид, что разошлись по разным углам, но только он знал, сколько раз за эти месяцы Сакура возвращалась к нему во сне. Мокрая от дождя, с громким смехом, босая, с царапинами на коленях, дергающая его за рукав, чтобы снова нарушить все правила. Хорошо, что она улыбалась. Чаще – стонала под ним и прикусывала свои губы в хитром прищуре. Если ночь была без сна, то Какаши считал, что легко отделался. Он просыпался, в груди ломило так, что хотелось взять телефон и просто услышать, как она дышит. Но вместо этого он вставал. Чинить трубы. Мазать стены свежей краской. Делать вид, что эту чертову старую квартиру можно назвать домом. Спорт и ремонт давали пустую голову без лишних мыслей. Молчать проще. Прятаться от чувств проще. Все проще. Так правильно и так нужно. Потому что, если бы он хоть раз услышал её голос, всё, что он выстраивал ради неё, посыпалось бы за полчаса.       И чем дальше он отдалялся, чем больше молчал, тем отчётливее понимал, что молчание ломало не её, а его самого. Пусть она ненавидит. Пусть швыряет слова как ножи. Пусть выгонит к чёрту. Лишь бы не ушла в чужие руки. Лишь бы не забыла его голос. Может, он держит её на поводке. Чёрт, пусть так. Но если отпустит, то она уйдёт туда, где его больше нет. А он хотел быть там, где она. Ловить ее, чтобы не упала. Целовать в носик перед сном. Приносить по утрам кофе. Дарить цветы и слышать ее смех. Вытирать ее слезы. Поддакивать на ее бесконечную болтовню. Держать за руку при всех. Не скрываться. Не прятаться. Жить и чувствовать, что они счастливы.       Номер он знал наизусть. Никогда не подписывал, чтобы у любопытных не было лишних вопросов. Провёл большим пальцем по экрану, нажал на зеленую иконку звонка. Сначала шли глухие длинные гудки, били, как пульс в висок.       Она подняла трубку не сразу, как будто спала или просто не поверила, что он звонит. Тишина, треск линии и её дыхание.       — Сакура, — сказал он, как выстрелил. Без подготовки, без пролога. Её имя застряло у него в горле, как кость. На том конце тихий всхлип, пока еще держалась.       — Ты живой... Почему ты не писал? Почему ты… — Словно вбивала гвозди ему в грудь этим шёпотом, но потом она резко разошлась. — Почему ты ушёл? Ты хоть понимаешь, что мне пришлось сидеть с этим Оноки?! Он бубнит под нос, даже не замечает опечатки! Ты понимаешь, как ты всё бросил?! Ты не имел права! Какаши, ты не имел права решать за меня! Ты всегда всё решаешь, что мне говорить, что делать, как сидеть! Ты всегда…       Она заводилась все быстрее, голос хлестал, сбивался, ускорялся. Он слышал, как она ходила туда-сюда, узнал этот звук шагов по полу. Скорее всего босиком, с пледом на плечах, с растрёпанными волосами и злыми глазами. Обо что-то споткнулась, зашипела от боли. Какаши еле сдержал тихий смешок. Неуклюжая Катастрофа. Сакура ещё долго лепетала, кричала, вгрызалась зубами в каждое его решение.       Хотела быть правой. Пусть будет.       Он слушал всё, в груди поднималось что-то горячее, но он не давал ему вырваться наружу. Когда её голос превратился в тонкую, истеричную струну, он обрубил нахлынувшую истерику.       — Достаточно. — Одно ровное сухое слово. Ему почти больно слышать, как глухо она затихла. — Я ушёл не от тебя. Я ушёл ради тебя.       Каждое слово будто выцарапывал ногтями из горла.       — Ты знаешь, что бы случилось, если бы кто-то вытащил это дерьмо на кафедру. Ты лучшая студентка не только на курсе, но, думаю, и в истории института. Но для них ты стала бы «той, кто спит с профессором». И ты потеряла бы всё.       Он слышал, как она замерла. Правда, озвученная вслух резала тишину сквозь динамик.       — А я? — сквозь его горло прорвалось что-то похожее на глухой смех. — Я всего лишь потерял работу. И знал, что ты будешь обвинять себя за это. На секунду он прикрыл глаза, но видел её. Сакура с телефоном у щеки, дрожащие губы.       — Я не герой, Сакура. Ты это знаешь. Я эгоист. — Честность на вкус как ржавчина. — Скучаю по тебе каждый день. Каждый день я представляю, как ты выглядишь в этой своей чёртовой футболке с подписями. Я помню твой запах, твой смех. Я знаю, где твои родинки.       — Он услышал её вдох, как будто она всхлипнула. Зацепился за этот звук. — Но твоё имя в дипломе важнее, чем моё имя в твоих сообщениях.       — Иди к чёрту, Какаши.       Он хрипло ухмыльнулся:       — Уже сходил. Там скучно без тебя.       Её лёгкий, дрожащий смешок пробил ему грудную клетку. Она что-то лепетала про Цунаде, и он всё слушал. Каждое слово забиралось под кожу, словно накатывало новую боль и одновременно облегчение.       — Администрация? — он впервые за все эти недели почти улыбнулся. — Большой босс среди детей? Выбери малышей. Ты их обожаешь. Пусть будет шумно.       Он знал, что она тоже улыбалась. Ее голос стал чуть мягче, с долей надежды.       — Ты же тоже едешь? — спросила она.       Какаши глубоко выдохнул. Чёртово «пока не знаю» звучит как «конечно, да».Он не хотел давать ей надежду.       — Цунаде не связывалась со мной.       — Свяжись с ней сам! Я пришлю тебе номер. Но ты всё равно придурок. — Она сказала это так нежно, что ему захотелось выругаться.       — И ты меня за это любишь, Харуно.       Пауза затянулась. Он закрыл глаза, сильнее прижимая телефон к уху. Хотелось сказать больше, но нечего.       — Спокойной ночи, моя Катастрофа.       И щелкнул отбой.       В квартире стояла снова глухая тишина. До ее защиты осталось всего две недели.

***

      Через пару дней после его звонка, Сакура всё-таки не выдержала.       С.: «Как там твой фикус? Жив ещё? Или умер без меня?»       Какаши не стал отвечать сразу. Но в начале ночи, когда она уже листала видео на телефоне в полудрёме, на экране мигнуло его сообщение и фото. Фикус стоял на подоконнике. Листья слегка вялые по краям, но ещё зелёные, были видны пылинки, что не протирал, но не запущено. За фикусом слишком темно, без ярких неоновых вывесок центра города.       К.: «Держится. Пока не сбежал от меня.»       Сакура разглядывала фото ещё пару минут, каждый уголок, каждую мелочь. Старая вязаная салфетка под фикусом (точно не его стиль), тяжелые винтажные шторы с выцветшими цветами, но новая оконная рама. Так не выглядела его прежняя квартира, идеальная, стерильная, холодная, как он сам умел быть холодным. Эта была настоящей и живой. Как будто в ней пахло детством и старой мебелью, но теперь там жил Какаши. И она знала, что он делает всё по-своему, шаг за шагом.       Она набрала ему:       С.: «Милый интерьер. Следующий горшок с цветком подарю в розовом кашпо в мелкий цветочек. Идеально впишется. Ты любишь розовый, помнишь?»       Ответ пришёл сразу, короткий, но тёплый.       К.: «Очень смешно, Харуно. До штор я ещё не добрался. Спи, Катастрофа.»       Она прикрыла глаза и уже собиралась что-то колко отшутиться, но вместо привычного «иди ты» пальцы набрали совсем другое.       С.: «Скучаю.»       Тишина в чате. Она подумала, что он не ответит, но вдруг экран мигнул.       К.: «Я знаю.»       А потом ещё:       К.: «Не переживай. Всё идёт так, как должно.»

***

      Утро защиты было ясным, почти вызывающе спокойным. В шесть тридцать Сакура встала без будильника, вымыла лицо холодной водой и ровными движениями нанесла макияж. Строгие стрелки, лёгкий нюд на губах. Чёрное простое платье было выглажено с вечера, каждая складка легла идеально. На шею она надела тонкий бархатный чокер. Теперь это был просто эффектный акцент к наряду, а не маскировка былых отметин. Когда вошла в коридор кафедры, тишина кипела в предэкзаменационном напряжении. Первым вынырнул Киба, привычно прищёлкнул языком, оглядел её с головы до пят и, наклонившись, прошипел:       — Чокер? Или чёрный пояс по минету? Уверен, я побью твой рекорд.       Сакура остановилась, качнулась к нему так близко, что тот притих, будто всё-таки ожидал согласие на ночь или хотя бы поцелуй. Её глаза блеснули холодным, почти профессорским прищуром.       — Киба. На первых курсах с тобой было весело, но тебе надо повзрослеть. Твой главный талант — найти дно и опуститься ниже, — прошептала она. Потом щёлкнула его по носу. — Удачи на защите. Нам больше не по пути.       Киба открыл рот, затем захлопнул, покраснел и отступил, по-щенячьи обиженный.       В аудитории защиты Комиссия устроилась полукругом. Трое доцентов, профессора с каменными лицами, и профессор Оноки, уже сияющий, будто лично изобрёл её проект. Комиссию замыкал серьёзный профессор Намиказе в безупречно выглаженном твидовом пиджаке, но в этот раз без своей фирменной улыбки. Он сидел чуть в стороне от Оноки, пальцы сцеплены в замок, и только лёгкий прищур говорил, что каждую формулу на экране он считает быстрее, чем кто-то успеет озвучить.       Сакура, выйдя к кафедре последней, почувствовала этот взгляд кожей. Постаралась держать глаза на панели лазерного кликера. Ни единого случайного перекрёста. С Намиказе у неё была своя негласная сделка. Он знал больше, чем говорил, и молчание сегодня было лучшей поддержкой.       — Тема: «Микрокапсуляция антиоксидантных пептидов для дермокосметики нового поколения»… — голос её лился гладко, отточенными формулировками. Слайды переключались, кинетика полимеризации, кривые графиков, электронные микрофотографии сферических капсул.       Вопросы посыпались сразу:       — Приведите коэффициент диффузии пептида через оболочку при pH 7,4.       — Каков критический диаметр частицы для трансдермального транспорта?       — Чем обоснуете выбор AIBA как инициатора?       Сакура отвечала без пауз, словно уже сто раз проходила этот огонь, формулы падали на стол, как карты шулера. Точно, ясно, без паники.       Один профессор прищурился и выдал контрольный:       — Тесты in vivo? Не заметил, чтобы вы упоминали кроликов и крыс. Какие результаты по раздражению кожи?       Словно ожидая эту мину, Сакура щёлкнула пультом, и на экране возник свежий слайд с патч-тестами. Таблица, фотографии контрольных зон без покраснения, график снижения TEWL.       — Подробный протокол согласован с биоэтикой, регистрационный номер внизу слайда. — Спокойным тоном отчиталась она.       Мужчина откинулся в кресло, кивнув, что вопрос исчерпан. «Научрук» Оноки довольно покачивался, словно дирижировал её речью. Вот она, моя студентка.       По мере того, как вопросы сыпались от других членов комиссии, профессор Намиказе не поднял руки ни разу. Лишь иногда чуть склонял голову: «Услышал, принял». Особенно, когда она достала слайд с патч-тестами — тот самый блок, о котором Какаши предупреждал ещё на мини-предзащите.       Когда презентация дошла до вывода, зал уже молчал. Речь звучала не голосом студентки-бакалавра, а уверенного молодого исследователя. Одногруппники замерли, аж приоткрыли рты. Они видели Сакуру, но слышали кого-то, кто давно перерос учебные коридоры.       Спасибо, Какаши. Профессор Хатаке. Строгая заноза в заднице. Если бы не ты, то ничего бы не получилось. Если бы не твои придирки, переделки, тупые провокации, твои молчаливые красные пометки и замечания на консультациях. Ты вытащил из меня то, что я даже не знала, что во мне есть.       Последний слайд исчез, свет включили. Профессора переглянулись, и ни один не поднял руку с возражением.       Оноки встал, поправил очки и объявил:       — Коллеги, думаю, оценка «отлично» не вызывает вопросов. Работа мисс Харуно — образцовый пример самостоятельного исследования.       Защитная комиссия проголосовала единогласно.       Сакура сдержанно улыбнулась, но глаза искрились. Где-то за тонким бархатным чокером билось сердце, уверенное, что всё сделано правильно.       И в тот момент, пока зал переходил к аплодисментам, её телефон беззвучно мигнул новым сообщением. Она знала, кто написал, и не открыла. Сначала овации и одобрение перед всей кафедрой, а потом уже она могла идти к тому, кто знал цену этой отметке больше, чем вся комиссия вместе взятая.       Сакура всё-таки рискнула поднять глаза. Профессор Намиказе поймал её взгляд и тихо, едва заметно кивнул, одобрение без слов, которое значило больше, чем весь громкий хвалебный монолог Оноки. Она ответила таким же микродвижением и перевела дыхание. Самое трудное позади.       Комиссия разошлась на перерыв, Оноки сиял, а профессор Намиказе задержался лишь на секунду:       — Поздравляю, мисс Харуно, — тихо сказал он, и в его голосе было ровно столько гордости, сколько можно позволить, не нарушая тайну. Потом развернулся и вышел, оставляя за собой лёгкий запах ментола и сигарет.       Холл института гудел, как улей, редкие хлопки одногруппников, рваный хохот, шорох программок защиты, засветы вспышек. Сакура едва успела спрятать телефон, как Мэй, сияя пятёркой, вцепилась ей в запястье и буквально вытянула за дверь аудитории.       — Ура-а-а, мы свободны! — взвизгнула подруга, покрутившись вокруг собственной оси.       — Дипломы сданы, осталось только попинать бумажки в деканате! Сакура украдкой глянула на экран. Два слова, от которых кровь мигом вспыхнула: «Хорошая девочка».       В животе взвилось стадо мотыльков, ноги на секунду согнулись, будто она стояла не на мраморной плитке, а на мягком песке. Мэй заметила её выражение, ухватилась за телефон и, заметив заставку на главном экране, подмигнула:       — Твой парень? У-у-ух, везёт тебе, Харуно! Потом расскажешь! Но сейчас срочное общее фото!       Студенты уже строились живой гирляндой вокруг преподавателей. Кто-то из парней притаскивал охапки маргариток, яркие герберы, дарили девочкам, а в ответ получали памятные кружки. Сакура вдруг обнаружила в своей руке анонимный букет розовых пионов и пышных гортензий, которые пахли июньским садом. На ленточке не было подписи, но адрес она знала без подсказок. Улыбка расползлась шире. Он всегда рядом.       Посередине полукруга стоял профессор Оноки, раздувшийся от гордости. Рядом с ним пристроился профессор Намиказе, сохранявший своенравный прищур и улыбку. Киба тоже сиял, но держался поодаль, словно внезапно понял, что теперь мир не вращался вокруг его шуток.       — Ну всё, все по местам! — скомандовал вечный аспирант Генма. — Раз, два… Шум мгновенно схлопнулся, в объективе застыло разноцветное море халатов, платьев и пиджаков. Кто-то прикусил нижнюю губу, кто-то поднял большой палец, Мэй выставила коронные «кроличьи ушки» над головой Оноки. Сакура, прижав букет к груди, успела заметить в стекле дверей собственное отражение. Чёрное платье, бархатный чокер, блестящие глаза, как у человека, который знал, что самое захватывающее в этой истории начнётся ровно тогда, когда вспышка погаснет.       Три! Щёлк!       Вспышка ослепила зал, и тут же профессор Намиказе выдал очередной перл, а студенты захихикали:       — Я моргнул. Нужно еще одно фото!       Сакура ощутила, как внутри разливалась тёплая, сладкая реальность. Защита позади, дорога открыта, а где-то в городе кое-кто заказал сливки как обещание того, что вечер и все последующие дни будут только их.

***

      Ранним июньским утром воздух был ещё прохладным, туман лентой стелился по асфальту. На подъездной дорожке тихо урчал отцовский седан. Сакура вышла налегке. Рюкзак с парой футболок, ноутбук и книжка, которую всё равно не откроет. Чем меньше вещей, тем проще убедить себя, что это действительно «всего на пару дней».       — Мам, ну я не хочу к бабуле! Там же ни кафе, ни нормальной связи, — тянула она, хотя уже защелкнула ремень на заднем сиденье.       — Без «мамкать», — отрезала миссис Харуно, захлопывая багажник. — Всего на пару дней, пока ты не укатишь в свой лагерь. Моя дочь – и красная дипломница! До сих пор не верю, дорогой! — она повернулась к мужу. — Вот уж Ран позеленеет от зависти. Сам-то школу еле-еле закончил.       Отец хмыкнул, переключая передачу. Дорога до деревни всегда дарила ему предвкушение тещинской вишнёвой настойки. Сакура смотрела в окно, где стелилось серое небо, редкие огни рассвета, мокрые от росы клумбы. Ее протесты никто не слушал, но в груди все рвалось на части. Там, за спиной, остался он. Впереди — многочисленные родственники со стороны матери и бабуля, тающая с каждым годом, и каждая встреча может оказаться последней.       В попытке не думать о грустном Сакура вытащила телефон и, почти машинально, написала:       С.: «Привет.»       Палец даже не успел отдёрнуться, как экран вспыхнул ответом:       К.: «Привет, Катастрофа. Выспалась?»       Уголки губ невольно приподнялись. Она ответила коротко, и тут же прилетело новое сообщение. Рядом родители спорили о том, сколько банок варенья брать на обратную дорогу, а на заднем сиденье у девочки-выпускницы, выросшей не по годам, сердце с каждой вибрацией телефона заполнялось тихим, ярким светом. Какаши на связи, значит, всё и правда под контролем.       Разговор лился сам собой, смайлы превращались в шутки, шутки в тёплые, чуть дерзкие признания. Дорога таяла под колёсами, а между двумя точками на карте натягивалась тонкая, но прочная нить ожидания. Пара деревенских дней, и лето окончательно станет их.       Ферма бабули стояла на холме у шоссе примерно в часе дороги от города. Обычный двухэтажный деревянный дом с верандой во всю длину, покосившийся почтовый ящик, красные сарайамбары для техники, курятник, пара старых тракторов под тентом и огромный клен, раскидывающий тень на двор. На крыльце качалось скрипучее кресло-качалка, сквозь москитную дверь тянуло корицей и вишнёвой выпечкой. Внутри дома стоял настоящий семейный гомон и шум.       В гостиной собралась вся родня. Двоюродные, троюродные, их половинки, шумные дети. Кто-то спорил, чей соус барбекю острее, ктото гремел ложкой по банке с малиновым вареньем. Чокались не бокалами, а массивными кружками с чаем и домашним лимонадом в «мейсонджарах». Мистер Харуно с племянниками уже разжигал мангал. На диване тётя Кику показывала всем фото последнего УЗИ, за столом дядя Сион ругал календарь урожайности, у прохода ребятишки устраивают битву подушками. Бабуля Момо, сухонькая, в цветастом платье, раздавала печенье, командовала как генерал и успевала всех щелкать по локтям, чтобы сидели как нормальные, воспитанные люди, а не как деревенщины. Мамин склад характера явно от бабушки.       Сакура присела на краешек старой тафты у стены. Пальцы ныли от полного дня переписки с Какаши, но она не собиралась останавливаться.       — Сакура, доча! — мать высунулась из кухни, поправляя платок. — Ты хоть поздоровайся с двоюродным братом Фуджи!       — Мам, это не двоюродный. Это сын твоей троюродной сестры.       — Да хоть пятиродный! Он тебя на руках нянчил, когда ты разбила коленки!       — Он на три года младше меня…       — Ну и что! Неблагодарная девчонка!       Сакура закатила глаза и отвернулась к стене. Экран горел: «Какаши Хатаке печатает…». Сейчас, когда статуса профессор-студентка больше не было, они могли не сдерживаться в словах и в мыслях. Чем Какаши, конечно, и пользовался. Почти трехмесячный перерыв ярко отображался в каждом его слове.       К.: «Скучаешь? Я только вышел из душа, вода ещё скатывается. Представляю, как ты облизываешься, читая это.»       С.: «Мама говорит, чтобы я облизала двоюродного-пятиродного Фуджи. Да он мне даже не родной! Но прости, сегодня занята.»       К.: «Плохая девочка. Хочешь, научу, как сделать так, чтобы он убежал навсегда?»       С.: «Интересно, как?»       К.: «Скажи, что твой парень — химик, который знает, как растворять тела в кислоте без следов. А ещё он знает, как доставить тебе удовольствие и заберёт тебя, как только стемнеет.»       С.: «Не получится, ты не знаешь, где я. А если я скажу бабуле, что мой парень ест её пироги и стонет от того, насколько они вкусные?»       К.: «Стонал бы громче, если бы ты сидела на мне, пока их ел.»       Сакура стиснула телефон, пытаясь не выдать своего волнения после его слов.       С.: «Ты невозможен. Тут толпа. Я краснею.»       К.: «Идеально. Я мысленно с тобой, под столом. Руки у меня заняты, язык тоже, сама догадайся чем.»       — Сакура-а-а! Помоги с тортом. Ты где вообще? — протянула мама, вытаскивая ее из флирта.       Она быстро настрочила и направилась на кухню:       С.: «Продолжим позже. И да, профессор, не смей таять без меня.»       К.: «У меня ещё много для тебя сладостей.»       Экран погас. Сакура глубоко выдохнула, пряча пылающее лицо в локте. В доме грохотала батарея голосов, смеха и звона банок.       Утром Сакура шинковала кабачки для бабулиных оладий. Нож скрипел по доске, а пальцы пахли зеленью. «Какаши Хатаке прислал вам фото»: чашки эспрессо на подоконнике и подпись:       К.: «Утренняя доза чёрного, как мои мысли, когда вспоминаю твою голосовую. Не смей кашлять, пока смеёшься, Харуно».       Сакура удержалась от смеха, быстро ответила:       С.: «Завидую твоей чашке. Она хотя бы рядом с тобой».       В полдень соседские дети помогали развесить белые простыни. Сакура подавала прищепки. Ветер ловил ткань, свежий запах стиранного белья и мыла качался в воздухе.       Она быстро сделала селфи, немного запутавшись в простынях, и отправила в чат.       С.: «Романтично?»       К.: «Мне больше нравится, когда ты подо мной на такой же белой простыне. С растрепанными волосами. Сексуально.»       Вечером бабуля достала коробку с фотоальбомом. Родня смотрела снимки шестидесятых. Сакура листала старые альбомы, притворяясь внимательной, пока не зацепилась за свою старую фотку, где в четырехлетнем возрасте сидела на коленях у усатого дяди.       С.: «Когда я была маленькой, меня все время таскали на руках.»       К.: «Я теперь понимаю почему. И ты больше не сидишь ни у кого на коленях. Исправим при первой возможности, чтобы вообще не могла сидеть.»       Сообщения между ними становились всё смелее, жарче, откровеннее. Он присылал ей фото с тренировки. Мокрая майка, чуть спущенные перчатки, пронзительный, чуть прищуренный взгляд. Она отвечала босыми ступнями в реке, клубникой у губ, едва прикрытым плечом. Слова звучали невинно, но между строк пылал огонь. «Где бы ты поцеловал меня, если бы был рядом?» — «Везде. А ты?» — «В машине, под пледом, у реки, на кухонном столе». Переписка дразнила, тянула, заводила. Напряжение между ними росло, как натянутая струна, и в любой момент могло лопнуть. С треском, с искрами. Сакура засыпала с телефоном в руках и с ним просыпалась, не желая пропускать новые сообщения в чате.       На пятый день после ужина Какаши прислал то, что она точно не ожидала. Она открыла чат, и тяжело выдохнула. Там был не просто текст, а целое короткое видео. Он стоял без футболки. Тёплый свет лампы очерчивал его плечи, пресс. В руке держал баллон сливок. Медленно, до безумия медленно, выдавил белую шапку на грудь и живот. Сливки стекали по гладкой коже и прятались где-то под резинкой серых штанов, где отчетливо видно, что он уже напряжен.       А под видео подпись:       К.: «Мы так и не договорились, кто с кого должен слизывать. Поэтому, на колени, Харуно. Побудь ещё раз хорошей девочкой.»       Она чуть не уронила телефон, прикусила костяшку пальца, чтобы не застонать в голос. Вибратор остался в квартире. Здесь не было ничего, чтобы успокоить себя, только холодная вода и обидное, сладкое пульсирующее желание, которое не заткнуть. Под ребрами вилась злость и любовь одновременно.       Она быстро напечатала:       С.: «Придурок. Я тебя ненавижу. Люблю. Ненавижу. Хочу.»       И тут же удалила. Написала заново:       С.: «Сдохни. Или забери меня отсюда. Немедленно.»       И следом скинула свою гео-метку, чтобы показать, насколько она готова исполнить все то, о чем они переписывались всю эту неделю. И все те три месяца разлуки.       К полуночи родня наконец затихла. Дом дышал старыми стенами, где-то тикали часы, в такт шумела морозилка. Сакура лежала на старом скрипучем диване под вязаным одеялом, телефон в ладонях. У окна металось пара светлячков, подрагивали зелёными искорками. Ветер лениво играл с занавеской. Сердце колотилось как бешеное, но голова подсказывала: он не приедет. Конечно, не приедет.       Экран вдруг мигнул: «1 новое сообщение. Какаши Хатаке» Сердце стучало так, что она боялась, как бы бабушка не услышала.       К.: «Жду.»       Фото: переулок за два дома от ее, тени от фар.