1. Последний полет

Ночь пахла чабрецом, горькой полынью и тревогой.   Здесь, над раскинувшейся под крылом кубанской степью, воздух был густым и прохладным. Звезды, не замутнённые светом далёких городов, казались крупными, яркими алмазами, небрежно рассыпанными по чёрному бархату. Но там, внизу, в непроглядной тьме, затаился враг, и эта первозданная красота была обманчива, как тишина перед смертельным выстрелом. - Галюнь, левее возьми, градусов на пять, - голос штурмана Сони Тимофеевой в наушниках был ровным, с лёгкой, мечтательной хрипотцой. В рёве мотора и свисте ветра он казался почти домашним, и от этого становилось немного спокойнее. Этот голос был якорем, который держал, не давая полностью раствориться в ледяной, боевой сосредоточенности. Он напоминал, что есть другой мир, где-то там, далеко за линией фронта. - Мама в письме пишет, вишня в этом году уродила. Представляешь, Галь? Наша, та самая, «шпанку».   Галя Семашко - командир экипажа, позволила себе лёгкую, почти незаметную улыбку. Ее точёный профиль в слабом свете приборов казался высеченным из слоновой кости. Упрямый подбородок, плотно сжатые губы и невероятные зелёные глаза, в которых сейчас отражалась бездонная темень ночного неба.   На одно короткое мгновение перед глазами Гали вместо приборной доски возникла другая картина: залитый солнцем сад, густая листва, и она с Сонькой, ещё до войны, рвут с веток тёмные, почти черные, сочные ягоды. - Говорит, как вернёмся с победой, - продолжала мечтать Соня, - будем варенье варить. Целый таз. С косточками, как ты любишь. И есть его прямо из таза большими ложками, пока не слипнется! А потом лежать в гамаке и смотреть на облака.   Галя позволила себе лёгкую, почти незаметную улыбку, которая лишь на мгновение смягчила жёсткую линию ее губ. Эта улыбка была редким гостем на ее лице, особенно в небе. За месяцы войны она выковала вокруг себя броню командирской строгости - непробиваемый кокон из дисциплины, приказов и ледяного самообладания. Так было проще. Так было безопаснее. Этот кокон защищал ее от страха, от мыслей о возможных потерях, от самой себя, в конце концов.   Обычно она пресекала любые посторонние разговоры в небе, требуя от штурмана полной концентрации. Но Соне можно было всё. Только ее голос, с этой мечтательной хрипотцой, мог пробиться сквозь броню. Голос Сони был тем камертоном, который настраивал душу Гали на правильный лад, не давая ей окончательно очерстветь. Он был той тоненькой, но прочной ниточкой, что связывала ее с той, другой жизнью, где были вишнёвые сады и варенье в тазу, а не хриплые хлопки зениток и смерть внизу. - Сперва фрицам варенье сварим, а потом уже и за вишню возьмёмся, - ровным голосом ответила Семашко, но в нем прозвучали тёплые нотки, предназначенные только для ушей ее штурмана. Это была их маленькая игра, их ритуал. Сперва - работа, тяжёлая и страшная, а уже потом - жизнь, о которой так заразительно и просто умела мечтать Соня.   Галя плавно направила ручку управления, и ее По-2, лёгкий биплан из дерева и перкаля, послушно качнул крылом. Она чувствовала его не руками, а всем телом. Каждый скрип его деревянного каркаса, каждая вибрация от старенького, но надёжного мотора были ей знакомы и понятны. Враги презрительно называли его «рус-фанер» или «кофейная мельница», видя в нем лишь неуклюжую, тихоходную мишень. Они не понимали главного. В умелых руках эта хрупкая машина становилась призраком. Бесшумным, невидимым ночным хищником, способным подкрасться к самой защищённой цели. Он был продолжением Гали, ее крыльями, ее оружием. И сейчас это оружие, несущее под плоскостями смерть для врага, убаюкивающе гудело в ответ на воспоминания о мирном вишнёвом варенье. - Вижу ориентир! Изгиб реки, - голос Сони мгновенно изменился. Мечтательные нотки исчезли, сменившись чёткой, собранной интонацией штурмана. - Склад должен быть прямо по курсу, в лощине. Готовь «подарочки», командир. - Поняла. Глушу мотор.   Галя убрала газ. Рёв двигателя, бывший их постоянным спутником, захлебнулся и стих. Его сменил лишь нарастающий свист ветра в расчалках[1] и напряжённых тросах. Наступила та самая, звенящая, почти оглушающая тишина, за которую их прозвали «ночными ведьмами». Это был самый опасный и самый волнующий момент полёта. Они превращались в бесшумный планер, в неверную тень, скользящую с небес. Любая ошибка, любой неверный расчёт - и они станут лёгкой добычей. Но если все сделать правильно, враг узнает об их присутствии только тогда, когда на его голову обрушится смертоносный огонь.   Бесшумно планируя, «ночные ведьмы» превращались в призраков, в неотвратимое возмездие, падающее с небес.   Внизу, в окулярах бинокля, проступили тёмные, геометрически правильные силуэты грузовиков и штабелей ящиков. Вот они! Целая колонна снабжения, застывшая под покровом ночи, уверенная в своей безопасности. Галя почувствовала прилив холодного, хищного азарта. - Цель вижу! - ее голос был резок, как щелчок затвора. - Соня, работай!   Она слегка довернула машину, выводя ее на идеальную траекторию для сброса. Земля стремительно неслась навстречу. Галя видела уже не просто черные силуэты, а отдельные машины, даже нелепо крошечные фигурки часовых. Ещё секунда, ещё мгновение… Пора!   Секундная задержка, и она почувствовала, как самолёт, освободившись от груза, слегка подпрыгнул. Бомбы пошли вниз. Галя не стала ждать. Она швырнула машину вправо и вниз, уходя из точки сброса, и начала считать про себя, ее сердце бешено стучало в такт: «Раз, два, три…»   На счёт «четыре» земля внизу не просто взорвалась - она взревела, словно смертельно раненый хищник! Беззвучная волна раскалённого воздуха докатилась до них, тряхнув лёгкий биплан. Огромный оранжевый гриб огня вырос из лощины, на одно долгое мгновение превратив ночь в страшный, испепеляющий день. В свете этого пожара Галя отчётливо видела, как разлетаются в щепки грузовики и взмывают в небо горящие ящики. - Прямое попадание! Галюнь, мы это сделали! Попали! Прямо в це…   Торжествующий, счастливый голос Сони оборвался на полуслове, будто его отсекло ножом.   И в этот момент мир раскололся.   Воздух рядом с кабиной взорвался оглушительным, разрывающим уши треском. Зелёные огненные плети хлестнули из темноты, прочертив смертельный пунктир в сантиметрах от фюзеляжа. Галю обожгло ледяной волной ужаса, который был знаком каждому пилоту. Она знала эти огни. Она знала этот звук. Так работали скорострельные пушки ночного истребителя Messerschmitt Bf 110. «Разрушитель»! Охотник за их душами… - «Мессер»! - выкрикнула Галя, и собственный голос показался ей чужим.   Она действовала на чистых инстинктах, на вбитой в кровь реакции. Всем телом, всей своей волей она бросила самолёт в крутой, почти невозможный вираж. Свинцовая тяжесть перегрузки вдавила ее в кресло, мир на мгновение почернел. Самолёт протестующе заскрипел, но послушался. Выдержал. - Соня! - кричала она в ларингофон, перекрывая рёв мотора. - Сонечка, ты в порядке?! Ответь! Соня, ответь!   В ответ - ничего. Только тяжёлая, вязкая, абсолютная тишина, в которой утонул мир. Тишина, которая была страшнее любого грохота. Тишина, в которой больше не было дыхания ее подруги.   Хищная двухмоторная тень пронеслась мимо, уходя крутой свечой вверх для нового захода. Немецкий ас был уверен в себе. Он играл. Играл с ней, как кошка с мышью. Галя знала, что у неё есть лишь несколько секунд, пока он разворачивается в высоте. Секунды, которые решат все. Скорость, огневая мощь, броня - все было на стороне немца. У неё - только мастерство, ярость, затопившая горе, и особенности ее бравого, упрямого «кукурузника». - Сонечка, милая, ответь же… - прошептала Семашко, но это была уже не мольба, а клятва. Клятва отомстить. Клятва выжить.   Она не стала набирать высоту. Наоборот, она буквально впечатала самолёт в землю, уходя на бреющий полет. Машина неслась так низко, что Галя слышала, как колеса шасси с шелестом чиркают по верхушкам подсолнухов. Земля, ночь, самолёт - все слилось в одно невообразимое целое. Она стала тенью, призраком, скользящим над самой землёй.   Немец заходил снова, теперь увереннее, наглее. Галя видела его яркие навигационные огни. Она не дышала, вглядываясь в темноту, заставляя себя думать не как жертва, а как охотник. Она должна была предугадать его манёвр. Сердце превратилось в ледяной, расчётливый механизм. В последний момент, когда громадный силуэт «Мессера» заслонил звезды и начал расти, готовясь изрыгнуть огонь, она сделала… немыслимое.   Галя резко и грубо сбросила скорость почти до нуля, задрав нос самолёта. Ее По-2, протестуя всем своим деревянным нутром, буквально завис в воздухе, балансируя на грани падения. Немецкий ас, летевший со скоростью в триста километров в час, не ожидал такого трюка. Он проскочил прямо над ней, поливая огнём пустоту, его реакция просто не успела за ее безумием. Воздушная волна от пронёсшегося хищника ощутимо тряхнула ее «этажерку».   «Промазал, гад!» - мелькнула злая, торжествующая мысль, пьянящая, как глоток спирта.   Девушка не дала ему опомниться. Не дала времени на осознание. Пока он уходил на широкий вираж, она нырнула в спасительную темноту ближайшей лесополосы, прижавшись к самым верхушкам деревьев. Но третья атака пришла оттуда, откуда она не ждала - не сзади, а сбоку, под острым углом. Немец оказался опытнее, чем она думала. Гораздо опытнее. Он предвидел ее манёвр.   Очередь ударила не в фюзеляж, а в левое крыло и стойку шасси. Раздался оглушительный, отвратительный треск рвущейся ткани и ломающегося дерева. Самолёт дико тряхнуло, его повело влево. Кабина наполнилась едкой гарью. Галя со всей силы навалилась на штурвал, выравнивая машину, не давая ей уйти в смертельный крен.   Но «Мессер» больше не появился. Видимо, немецкий пилот, увидев, как ее самолёт клюнул носом и как от крыла полетели щепки, посчитал дело сделанным. Зачем тратить драгоценные снаряды на подбитую, обречённую «швейную машинку»?   Трясущимися руками Галя выровняла искалеченный биплан и потянула к своим. Она летела на автомате, не чувствуя, как по плечу расползается горячее и липкое пятно. Она не видела звёзд и не слышала ветра. Перед ее глазами стояла лишь пустота задней кабины, а в ушах звенела тишина, в которой навсегда застыл оборванный голос ее лучшей подруги.   Она сажала машину, как раненую птицу, из последних сил дотянувшую до родного гнезда. Повреждённая стойка шасси не выдержала. Едва колеса коснулись укатанной земли аэродрома, раздался отчаянный, раздирающий скрежет металла. Самолёт повело, и Галя, закусив губу до крови, отчаянными усилиями удержала его на полосе, не дав уйти в неуправляемый занос. Прочертив по земле длинную борозду, искалеченная машина замерла.

XXX

  Новость о том, что Галя Семашко возвращается, причём на дымящемся, искалеченном самолёте, облетела родной аэродром мгновенно. Из землянок и мастерских высыпали все, кто не был сейчас в небе. Механики во главе с вечно недовольным Петровичем, - уже готовящие инструменты и забористые проклятия. Санитарки с носилками наготове. И девушки… Вся ее эскадрилья. Они стояли плотной, напряжённой толпой у края взлётной полосы, и в десятках пар глаз застыл один и тот же безмолвный, полный страха вопрос.   Когда самолёт, скрежеща подбитым шасси, наконец замер, по толпе прокатился судорожный, облегчённый выдох. Вернулись! Живые!   Первым к биплану, расталкивая встречающих, подбежал майор Белов. «Семеныч», как шутливо звали его за глаза девушки. Его рано постаревшее, изрезанное морщинами лицо в свете болтающегося переносного фонаря казалось серым от усталости, но майор держался прямо, скрывая дурное предчувствие под маской командирской холодности. Солдатское сердце ухнуло вниз, когда он увидел, во что превратилась машина.   За Беловым, с носилками наготове, едва поспевали две девушки-санитарки, Лена и Катя. - Семашко, жива? - голос майора звучал хрипло. Он заглянул в кабину, и его взгляд на мгновение застыл на неподвижной, неестественно склонившейся фигуре штурмана. Он тяжело, шумно вздохнул и перевёл глаза на Галю. - Ранена?   Галя не могла говорить. Горло сдавил ледяной спазм. Она лишь молча кивнула, не в силах оторвать взгляда от огромной пробоины в крыле. Рваные куски перкаля и сломанные, торчащие наружу деревянные нервюры напоминали открытую, кровоточащую рану. Рану их общего с Соней неба. Весь мир Гали сузился до этого рваного отверстия и до оглушительной тишины в наушниках. - Лена, Катя, быстро! - скомандовал Белов санитаркам, его голос был резок, словно удар хлыста. - Осмотрите пилота.   Одна из девушек, совсем юная, с испуганными, расширенными от ужаса глазами, посветила дрожащим лучом фонарика на плечо Гали, которое потемнело от крови. - Кровь, товарищ майор. Гимнастёрка… вся в крови. Кажется, осколочное. - Семашко срочно в медпункт! - строго приказал Белов. - Живо!   Но Галя не двигалась, словно не слышала его. Она была пустой. Выжженной дотла. Ее тело было здесь, на земле, а душа осталась там, в холодном небе, рядом с Соней. Она медленно повернула голову и посмотрела на заднюю кабину. На безмолвный, неподвижный силуэт. Соня мертва. Это простое, страшное слово ударило в сознание, как таран.   Мертва. А значит, больше не будет тихих разговоров в небе, которые согревали лучше любого чая. Не будет воспоминаний о детстве, о каникулах в деревне, о первой любви. Не будет ее заразительного смеха и мечтательных планов о будущем, о мире после войны. Даже проклятого варенья не будет…Вообще ничего больше не будет. Эта страница в ее жизни только что захлопнулась с оглушительным треском, и перевернуть ее назад уже никогда не получится. - Галя, - майор впервые за долгое время назвал ее по имени, и его голос смягчился. - Ты можешь выбраться самостоятельно? Ноги ощущаешь?   Семашко тупо уставилась на него. Ее мозг отказывался воспринимать слова. Она смотрела на его губы, видела, как они шевелятся, но не понимала смысла. Словно Семенычев вдруг заговорил на китайском. - Ты сделала все, что могла, - продолжал майор, пытаясь достучаться до неё. - Ты вернула машину домой. Села…   Его слова доносились будто из другой галактики - глухо, неестественно, как из сломанного патефона. Они не имели никакого значения. Единственное, что имело значение, сидело в задней кабине, укрытое вечной тишиной. Белов осторожно, почти по-отечески, коснулся ее здорового плеча. Этот простой, человеческий жест сломал ледяную корку, сковавшую ее. Галя медленно, как во сне, отстегнула ремни и неуклюже попыталась выбраться из кабины. Ноги не держали. Они превратились в вату. Она не упала лишь потому, что ее подхватили сильные, надёжные руки майора.   Галя хотела что-то сказать. Вырваться. Обернуться к Соне в последний раз. Попрощаться. Но не смогла. Мир, до этого застывший, вдруг сорвался с цепи. Огни аэродрома, лица подруг, звезды - все завертелось перед глазами в безумном, огненном хороводе. И наступила тьма. Густая, милосердная, спасительная тьма. [1]Расча́лка - тонкий трос, стальная проволока, оттянутая в каком-либо направлении для соединения частей конструкции в определённом положении.