2. Возвращение

Галя болела долго. Невыносимо долго. Время в тыловом госпитале тянулось, как вязкий кисель, - безвкусное, серое, бесконечное нечто. Целых полгода провалялась она на жёсткой казённой койке, глядя в белый, потрескавшийся потолок и слушая приглушенные стоны других раненых. Мир сузился до запаха карболки, скрипа тележки сестры-хозяйки и редких солнечных лучей, пыльными столбами пробивавшихся сквозь грязные окна. Боль от потери поутихла. Образ мёртвой Сони в разбитой кабине постепенно изгладился из памяти. Осталась только школьная подруга, весёлая хохотушка Сонька Тимофеева, которая всё ещё была жива - где-то там, в далёком, солнечном, довоенном детстве.   Рана на плече, нанесённая слепым осколком, была не такой уж и страшной. Но она почему-то совершенно не хотела заживать. Она гноилась, воспалялась, болела, словно в ней поселилась не только немецкая сталь, но и вся та боль и горечь, которую Галя носила в себе. Врачи лишь разводили руками. Её тело, молодое, здоровое и сильное, по необъяснимым причинам отказывалось бороться, будто заключив тайный пакт с внутренним отчаянием.   Хуже всего был приговор медкомиссии, который висел над Семашко дамокловым мечом: «К строевой не годна. Рекомендуется комиссовать». Комиссовать. Списать. Выбросить из единственной жизни, которую она знала и любила. Для Гали, для которой небо было синонимом свободы и самой жизни, это было страшнее смерти. Мысль о том, что она больше никогда не почувствует в руках тугую упругость штурвала, не увидит облака под крылом, - была просто невыносимой!   И всё же молодость взяла своё, излечив старые раны. Может, подействовали письма от девочек из эскадрильи, написанные на неровных листках бумаги химическим карандашом, полные новостей и неуклюжих слов поддержки. А может, последней каплей стал сочувствующий взгляд старого профессора, который, осмотрев её в очередной раз, вздохнул и покачал головой, уже мысленно поставив на ней крест. В его глазах была жалость. А Галя не терпела жалости. Она не привыкла уступать и сдаваться. Никогда. Ещё с тех дней, когда они с Сонькой, срезав косы, штурмовали военкомат, доказывая, что девчонки могут быть пилотами. Галя привыкла преодолевать препятствия. Преодолевала тогда, преодолеет и сейчас.   В то утро она впервые заставила себя сесть на кровати без помощи санитарки. Мир качнулся, в глазах потемнело, но она удержалась. Скрипнув зубами от боли, она начала делать зарядку, по миллиметру разрабатывать непослушную, ослабевшую руку. Каждый взмах, каждое движение отдавалось тупой болью в плече, но она терпела. Галя стиснула зубы и приказала себе жить. И тело, словно только этого и ждавшее, начало медленно, неохотно отзываться. Рана, наконец, затянулась.   Потом был ещё месяц реабилитации в санатории, где оглушительная тишина и покой казались поначалу пыткой. Она заново училась быть сильной, заново наращивала свою броню, сплетённую тихой, упрямой волей. В этом была вся Галя - молчаливая, упрямая девчонка, которой следовало бы сейчас волноваться об экзаменах, выбирать платье на танцы, смущаться от неумелых комплиментов однокурсников… но война испокон веку вносит свои безжалостные коррективы в жизнь людей, превращая вчерашних подростков в закалённых, огрубевших душой ветеранов, знающих цену жизни и слишком хорошо знакомых со смертью.   Одним словом, свой родной полк Галя Семашко догнала только к поздней весне 1944-го. За те полгода, что она провела в безвременье госпиталей и санаториев, фронт неумолимо катился на запад. Он отгремел раскалённой сталью под Прохоровкой, где горела сама земля. Промчался по широким, привольным степям Восточной Украины. Уперся в могучий, седой Днепр, готовясь форсировал его - окрасить кровавой пеной древние воды. А теперь медленно, словно на ощупь, вяз и продвигался по заболоченным, дремучим лесам Белоруссии.   Немецкое командование с тревогой следило за передвижениями советских войск, понимая, что за этим затишьем неизбежно последует новый, сокрушительный удар. Но где? Откуда Красная Армия начнёт своё генеральное наступление? В Берлине могли лишь строить догадки, перебрасывая дивизии и гадая, где тонкая линия их обороны лопнет в следующий раз.   Однако все эти стратегические игры не особо волновали Галю. Она не была генералом, двигающим флажки на карте. Она была просто пилотом. Пилотом, которому совсем недавно исполнилось двадцать лет. Пилотом, который после мучительного перерыва едет на встречу со своим небом. Всю дорогу в тряском кузове полуторки она думала лишь об одном, сможет ли снова летать как прежде. Не дрогнет ли рука? Не закружится ли голова, не затуманится ли взгляд в самый ответственный момент?   Воздух пах сыростью, хвоей и дымом. Вместо выжженных солнцем, бескрайних кубанских степей вокруг стоял угрюмый, влажный, дремучий лес. Частые весенние дожди превратили землю в вязкую, чавкающую кашу, в которой тонули и машины, и люди.   Когда полуторка, наконец, свернула с разбитой дороги на едва заметный просёлок и подъехала к замаскированному полевому аэродрому, девичье сердце забилось чаще. Вот они! Родные, милые сердцу По-2, укрытые под раскидистыми лапами сосен, похожие на больших, уставших стрекоз. Галя легко, одним движением, соскочила на землю, полной грудью вдохнула этот ни с чем не сравнимый, пьянящий запах аэродрома - острую смесь бензина, горячего масла, мокрой травы и чего-то ещё, неуловимо лётного. Она вернулась! Она дома!   Это чувство - «дома» - нахлынуло тёплой, почти забытой волной. Но в нем проступала и горечь. Галя смотрела на снующих по аэродрому девушек, на их сосредоточенные, усталые лица. Она искала глазами подруг, тех, с кем делила землянку и паек, с кем смеялась и плакала. И с болью понимала, сколько за это время появилось новых, совсем юных лиц. Девчонок, пришедших на смену тем, кто уже никогда не вернётся. Каждое новое лицо было молчаливым памятником погибшей подруге. И радость возвращения смешивалась с острым, режущим осознанием цены, которую они платили за каждый километр этой страшной дороги на Запад.

XXX

- Семашко! Галя! Неужели это ты?!   Она обернулась. К ней, шлёпая сапогами по раскисшей грязи, неслись две девушки в лётных комбинезонах. Галя невольно улыбнулась. Катька Зубова, чернявая, быстрая, с вечными смешинками в глазах, и рассудительная, спокойная Маша Червинская. Ее старые подруги. - Я это… - только и успела выговорить девушка, прежде чем они налетели на неё, заключив в крепкие объятия. - Живая! Господи, Галька, живая! - тараторила Катька, обнимая ее так, что затрещали кости. - Мы уж думали, не вернёшься! Письма твои читали, но пока своими глазами не увидишь… Как ты? Рука как? Совсем комиссовать хотели, да? - Все в порядке, Кать, - Галя высвободилась из объятий, чувствуя, как к горлу подступает тёплый комок. - Рука действует. Не комиссовали, как видишь. - Ну, ты кремень, мы всегда это знали! - заверила ее Маша, с тревогой вглядываясь в осунувшееся, но упрямое лицо подруги. - Похудела только… - Ничего, мы тебя откормим, - не унималась Катька. Она хитро прищурилась. - А у нас тут, между прочим, новости! Соседи новые появились. Тут, за лесом, аэродром истребителей развернули. «Яки»! Орлы-красавцы, все как на подбор!   Галя мигом почувствовала недоброе. Она слишком хорошо знала этот Катькин азартный блеск в глазах. - И что с того? - настороженно спросила она. - А то! - торжествующе заявила Катька. - Я там вчера была, летала связной к их командиру. И представляешь, кого я там видела? Игоря Жданова!   Галя почувствовала, как щеки заливает предательский румянец. И мигом рассердилась. И на Катьку, и на себя за эту глупую реакцию. - Катька, опять ты за своё, - процедила она. - Да ладно тебе, Галь! Он про тебя спрашивал! Все уши мне прожужжал! - не сдавалась подруга.   Игорь Жданов. Весёлый черноглазый брюнет с его фирменной нагловатой улыбкой и тонкими щегольскими усиками. Ее «старый кавалер», как дразнили его девчонки. Ещё в лётной школе он преследовал ее с упорством истребителя, заходящего в хвост бомбардировщику. Его бесконечные письма с неумелыми стихами, его громкие комплименты и показательные вздохи порядком утомили ее во время учёбы. Она думала, что фронт их развёл навсегда, но, видимо, ошиблась. - Мне это неинтересно, - отрезала она. - Ну и зря! Он теперь майор, на груди орденов - как яблок на яблоне! Видный жених! - Семашко! Галина!   К ним, запыхавшись, подбежала совсем молоденькая девушка-механик. - Это вы?   Галина утвердительно кивнула. - Тебя Семеныч к себе требует! Срочно! В штаб!   Семашко никогда ещё так не радовалась вызову к начальству. Это был идеальный предлог, чтобы закончить этот неприятный и довольно опасный разговор. - Слышали? Меня командир ждёт, - нарочито деловитым голосом заявила она подругам. - Потом договорим.   Она развернулась и, не оглядываясь, быстрым шагом направилась к штабной землянке, оставив за спиной разочарованную Катьку и сочувствующе улыбающуюся Машу. Только бы не встретиться с Игорем. Только не сейчас.

XXX

  Штабная землянка майора Белова пахла так же, как и полгода назад: сырой землёй, махоркой и вечной тревогой. Семеныч чинно восседал за своим сколоченным из ящиков столом, заваленным картами и бумагами. Услыхав звук приближающихся шагов, он поднял на вошедшую усталые глаза. - Ну, здравствуй, блудная дочь полка, - пробасил он, не вставая. Однако глаза потеплели. - С возвращением. Как здоровье? - В полном порядке, товарищ майор, - отрапортовала Галя, хотя плечо все ещё напоминало о себе тупой, ноющей болью, особенно в сырую погоду. - Вижу, что в порядке, - хмыкнул Белов. - Взгляд тот же. Волчий. Это хорошо. Нам сейчас такие нужны. Обстановка, сама понимаешь, напряжённая. Фрицы огрызаются, ждут, откуда мы ударим. Каждый вылет - на вес золота.   Он сделал паузу, взял со стола уже остывшую кружку, посмотрел в неё, словно ища там правильные слова. - Медкомиссия дала тебе допуск. Так что, старший лейтенант, с завтрашнего дня ты снова в строю. В лётном расписании. Рада? - Так точно, товарищ майор, - ответила Галя, и ее сердце, до этого стучавшее ровно, вдруг сделало кульбит. Рада? Она была не просто рада. Она буквально ожила. Мысль о том, что она снова поднимется в небо, была как глоток свежего воздуха. - Вот и славно, - кивнул Белов. Он снова помолчал, а потом произнёс слова, которые мгновенно сбили с Гали всю ее радость. - Самолёт тебе подготовили. И штурмана нового определили.   Галя застыла. Штурмана. Нового. Это простые, казалось бы, слова ударили точно под дых. Кресло за ее спиной, ее правое крыло, ее второе «я» - это место было не просто вакантной должностью. Это было место Сони. И мысль о том, что его займёт кто-то другой, чужой, показалась ей кощунственной, немыслимой. - Ясно, - холодно, почти беззвучно ответила она. Ее лицо снова стало непроницаемой маской.   Белов заметив эту перемену, вздохнул. - Послушай, Галя… Я понимаю. Но полк несёт потери. Экипажи нужно формировать. Ты лучший пилот в полку. Тебе нужен лучший штурман. - Ясно, - повторила она, как заведённая. Внутри все похолодело. Она не хотела никого. Она хотела летать одна. Но знала, что это невозможно. - И кто она? - буквально выдавила из себя Семашко.

XXX

  Белов усмехнулся - хитро, краешком губ. - Скоро сама увидишь, - сказал он, откидываясь на спинку скрипучего стула. - Познакомитесь. Девчонка… интересная. С характером. - Опытная? - тут же спросила Галя. Для неё это было главным. Ей нужен был не характер, а профессионал, на которого можно положиться в бою. - Опыта у неё, правда, кот наплакал, - снова усмехнулся Семенычев. - Только из лётной школы. Но лучшая выпускница на курсе. Отличница. Летает и считает - как дышит. Но есть нюанс.   Он подался вперёд и понизил голос, словно сообщал военную тайну. - Она, говорят, странная. С причудами. То с облаками у неё разговоры, то утверждает, что у каждого самолёта свой голос и настроение. В прошлом полку ее командир взвыл через неделю. Просил забрать куда угодно. Вот к нам и направили. На перевоспитание, так сказать.   Галино лицо становилось все мрачнее. Этого только не хватало. В дополнение ко всему -сумасшедшая в штурманском кресле. - У тебя, Семашко, характер - кремень, - продолжал Белов, с хитрым прищуром глядя на неё. - Вот и посмотрим, кто кого. Ты ее научишь воевать по-настоящему, а она тебя… не знаю. Может, снова улыбаться научит.   Он встал, давая понять, что разговор окончен. - Кстати, зовут ее Анной. Анна Миронова. Младший лейтенант. Утром познакомишься. Можешь идти.   Галя отдала честь, развернулась и вышла из землянки, не сказав больше ни слова. На душе было тоскливо и муторно. «Странная девчонка с причудами». Она с тоской вспомнила Соню. С ней не нужно было слов. Они понимали друг друга по одному вздоху, по малейшему движению штурвала. Соня была воплощением спокойствия и надёжности. А теперь ей предстояло делить небо с какой-то восторженной фантазёркой, которую ей отдали «на перевоспитание».   «Нет, - твёрдо решила она, шагая по раскисшей грязи аэродрома. - Никаких разговоров с облаками. Никаких настроений у самолётов. У меня она будет летать по уставу. Или не будет летать вообще».