Глава первая

      Двадцатые числа августа.              Федина жизнь была цикличной: дом-работа, работа-дом и лишь незначительные вещи разбавляли застоявшуюся рутину. Разговоры с Потапкиным, где они обсуждали матч или другие личные моменты; интересные люди, с которыми Коротков, по долгу службы, успевал перекинуться парой слов; скромная игра на гитаре тёплыми вечерами в ближайшем к дому парке; душевные разговоры на даче с отцом под пиво.              А потом в его жизни появилась Маша. Вернее, она там и была, вот только Феде до неё не было никакого дела, пока он не увидел её в другом амплуа. Налёт её легкомысленности, как ему казалось, в тот момент слетел, перед ним сидела не искательница большого кошелька, а просто девушка, которая оказалась в сложной жизненной ситуации.              По крайней мере тогда Федя именно так и подумал.              Тропинкина рассказывала ему свою историю, заливаясь слезами и хлеща коньяк, который с барского плеча оставил недопитым Малиновский на баре. Её история была до банального проста: влюбилась в школе в парня постарше, который убедил её заняться сексом, если откажется – бросит. Короткову по-человечески стало жаль девушку, он даже хотел отыскать подонка и привлечь к ответственности, да хотя бы к алиментам, но Маша сказала, что ей не нужны его деньги.              «Так они не твои, а ребёнка».              Но Маша упрямо качала головой и продолжала заливать коньяк в себя. Ей было плевать, что до конца рабочего дня ещё несколько часов, ей было плевать, кому она всё это рассказывала, её совершенно не волновало то, что Федя должен был ехать по работе и что ему придётся задержаться после, а потом выслушать выговор от Павла Олеговича.              Он тогда ещё не знал, насколько она бывает эгоистичной.              Коротков окунулся в омут с головой, вверяя свои появившиеся чувства воле судьбы.              Он знал, что он не подходил ей, знал, что он не тот, кого она ищет, но Федя, искренне убеждённый, что это решаемо, начал ухаживать. Он дарил ей конфеты, цветы, покупал малому подарки, помогал с ним иногда сидеть. Коротков делал всё от него зависящее, чтобы Маша чувствовала себя комфортно с ним. Подвозить её после работы уже не было его желанием – обязанность, которую он не смел нарушить и плевать было, что у него могли быть планы.              На шею ему сели очень быстро и ловко и в какой-то момент Федя начал занимать ей деньги, когда Егору нужно было купить какие-то вещи.              Всё усугубилось тогда, когда Коротков начал это замечать. Да и то, не сам.              — Маш, я не смогу на выходных посидеть с Егором. Правда, у меня есть неотложные дела, я не могу их просто отменить. Я же говорил, что хочу проведать бабулю, — в который раз объясняется Федя.              — Ты же говорил, что я тебе нравлюсь, что могу положиться на тебя. У меня тоже планы, которые я не могу отменить! Ну пожалуйста, Федя. Ну мне очень, капец как, нужно!              Он не приезжал к бабушке последние несколько недель из-за загруженности на работе и вот таких неожиданно возникших просьб.              Маша смотрит на него, как тот самый кот из Шрека.              — Ладно, я что-то придумаю, — выдыхает Федя, почёсывая затылок рукой.              — Спасибо! — Маша виснет на его шее и смачно чмокает его в щёчку.       Это была её своеобразная плата. Ничего более, кроме «спасибо» и поцелуя в щеку он не получал. А деньги, что занимал, больше не видел.              Маша убегает к лифту, где стояли девчонки, а Катя, которая уже несколько месяцев работает в Зималетто, странно смотрит на него. Она задержалась у бара, разговаривая с Кирой Юрьевной, пока Тропинкина уговаривала Федю на ресепшене.              — Что-то не так? — Федя не знает, как с ней общаться, да и вообще крайне редко с ней разговаривал. Странная, сама себе на уме, неуклюжая.              — Тебе лучше задать этот вопрос самому себе.              Федя удивлённо вскидывает бровь.              — У меня всё отлично.              Он помогает девушке, которая нравится. Ещё немного и она точно посмотрит на него, заметит.              — По опыту скажу: розовые очки бьются стёклами внутрь, — Коротков ничего не отвечает, его плечи напрягаются. Катя смотрит на Федю с какой-то озадаченностью, а затем говорит, но уже тише, чем раньше. — Какую неделю ты меняешь свои планы? Третью? А ты задумывался о том, какие планы у Маши и зачем ей нужно, чтобы ты посидел с ребёнком? Это, безусловно, не моё дело, но… тебе нравится, когда тебя в тупую используют?              — Кать, ну ты идёшь? — кричит Шура, удерживая кнопку в лифте, чтобы двери не закрылись.              — Иду! А, и ещё, как бы не стало поздно приезжать. А… знаешь, очень больно упускать эту возможность и потом понимать: а почему я… — Катя ведёт плечами, кашляет и спешит к девочкам, оборвав свою фразу.              ***              Работа в Зималетто стабильная. Катю устраивает всё, кроме периодических ссор Жданова и Воропаевой, но она, проработав уже почти два месяца, сумела адаптироваться и уходила из кабинета всякий раз, когда прогнозировала это.              А всё потому, что она уже знала, как и чем заканчиваются их ссоры. Стоило отдать должное Жданову, никаких следов их страстных последствий не оставалось.              Катя не то чтобы сдружилась с пресловутым женсоветом, просто иногда обедала вместе с ними, но, зачастую, держала нейтралитет и не слишком-то часто делилась личным. Скорее, просто нейтральной, ни на что не влияющей информацией.              — Катенька, — обращается Жданов, едва заходя в её каморку. Катя лениво поднимает скучающий взгляд. — Отчёт?              Ей скоро снится они будут.              — Всё будет готово к совещанию, Андрей Павлович, не переживайте.              Ещё её радовало то, что вопреки всем страхам и уверенности Воропаева в том, что Жданов не справится – он справлялся. Да, не без Малиновского и самой Кати, но справлялся достойно. Ещё и Кира ему помогала, когда Андрей Павлович заходил в тупик.              ***              Катя не хотела говорить этого Феде, потому что считала, что это не её ума дело, но видеть, как на нём просто и безбожно ездят, стало совсем уж тяжело. Да. Это не её дело. И да. Он имел полное право послать её, но Федя ничего тогда не ответил. Уткнулся в раскрытый журнал, что оставила Тропинкина.              Они с Федей не знакомы особо, вернее, они не общались так тесно, как кто бы то ни было из женсовета. У Кати своя работа, у него своя и пересекались они только тогда, когда обедали вместе в «Ромашке», но в последнее время его не звали.              Из-за Машиной новой любви.              Малиновский Кате не казался тем человеком, с которым можно было построить серьёзные отношения, но она была бы рада ошибиться. Однако ей всё равно не давало покоя Машино отношение к Феде. То ли дело в повышенном чувстве справедливости, взращенном отцом, то ли в том, что в Короткове Катя видит себя прошлую, использованную Денисом.              Тропинкина каждый обед (по крайней мере последние из тех, на которые ходила Катя) рассказывала о своих отношениях с Малиновским, описывая во всех красках прелести их отношений, разумеется, в пределах разумного, но иногда её уносило и Ольга Вячеславовна ненавязчивым покашливанием вправляла ей мозги.              — Думаю, — говорит Маша с возбуждённым придыханием, — Рома именно то, что мне было нужно. Умный, красивый, при деньгах, отлично заним… в общем, знает, что нужно делать.              Катя лениво попивает сок из трубочки. Кислятина с неприятной горечью. Что за вкус такой?              — А что Федя? — позволяет себе спросить Катя, рассматривая свои ногти. Поднимать взгляд на Машу опасно; она предполагает, что та доля презрения, которая у неё к ней появилась, может просочиться и все поймут. Не то чтобы она этого боялась, нет, просто не хотела выяснений отношений. Не более.              — А что Федя? — в тупую повторяет вопрос Маша. Катя всё же поднимает на неё взгляд. Тропинкина глуповато лыбится, подпирая кулаком щеку. — Федя друг, очень, между прочим, удобный. Могу одолжить. Или забирай с концами, он мне, в любом случае, скоро перестанет быть нужным.              Катино лицо не меняется ни на миллиметр, хотя ей очень хочется скривиться в той брезгливой гримасе, что у неё на душе.              ***              Федя не планировал идти за ними в «Ромашку» и более того, не планировал подслушивать.              Но это произошло.              Федя стоит, как вкопанный, пытаясь собрать себя в кучу, после того, что услышал. Нет, он, вероятно, был тем самым влюблённым идиотом, но он надеялся, правда надеялся, что его терпение приведёт к желаемому.              Он чувствует себя преданным, хотя она ему никто – не встречаются ведь. Он сам настроил воздушных замков, отчего-то предположив, что его помощь воспринимается иначе, не так, как к этому, оказывается, относится Маша и о чём он буквально сейчас узнал.              Феде больно так, словно он напоролся ногой на гвоздь или ударился животом о металлическую перекладину, или скинулся с мотоцикла. Его разрывает от чувств, разом нахлынувших на него.              Нет, блять, что это за херня?              Вот только узнать узнал, а что делать дальше? Выбежать с криком: ты… кто? Что он должен сказать?              Коротков чувствует полную дезориентацию. Он шёл очень долго по тёмному лесу, в надежде, что отыскал верную дорожку и тут узнаёт, что шёл он, оказывается, не в том направлении.              — А он в курсе, что он просто друг и что его используют тогда, когда тебе удобно?              Федя замирает, хотя едва ли он двигался. Непонятное чувство радости и облегчения захватывают его. Он не один. Его понимают. За него, чёрт возьми, вступаются. Катин голос звучит безэмоционально, но Коротков, отчего-то, думает, что этот голос фикция.              — Да, я ему говорила. Да и вообще: тебе-то какое дело? Как будто ты никогда никого не разводила.              Кулаки сжимаются сами собой: от злости, от бессилия, от чёртового чувства несправедливости. Ну почему он такой глупец? Почему не сумел вовремя посчитать дважды два? Ему хочется выть от отчаянья, но вместо этого Федя продолжает впитывать разговор. Впитывать тот сочащийся яд, который действует только на него и от которого нет противоядия.              — По-человечески мне его жаль.              — Ну так приголубь его, ляг под него, уверена, он оценит. Знаешь, он давно за мной бегает, так что кто знает, даже если ты постараешься, его кровь может потечь в нужное место.              «Даже если ты».              Это она имеет в виду Катину внешность? Серьёзно?              И что за мнение? Федя с силой сжимает челюсть, а перед глазами немного плывёт от злости. Она думает, что он от недотраха кинется на всех, кто ему секс предложит и плевать на его чувства?              — Мне становится всё более жаль его. Не могу даже представить, что бы он чувствовал, узнай он о том, какого ты о нём мнения.              Женсовет, к слову, молча слушал их разговор и не встревал. Возможно дело было в том, что Катя озвучила то, о чём они думали, либо же им было просто всё равно на то, как обходятся с Федей.              У Короткова трясутся руки от едва сдерживаемого гнева. Ему хочется подойти, взять Машу за плечи и, глядя в глаза, спросить: действительно ли она о нём такого мнения? Действительно ли за все те месяцы его щенячьей любви, он показал себя настолько никчёмным мудаком, что, испытывая чувства к одной, переспит с другой? Ему тошно. И не от себя.              А от Маши. Впервые.              Ему противно, что человек, которому он открывал всю свою душу, ради которого наступал себе на горло, запихивал куда подальше гордость – смеет говорить о нём такое.              — Маш, может, тебе стоит поговорить с ним? — мягко произносит Ольга Вячеславовна. — Действительно может быть такое, что он не думает о том, что ты относишься к нему только как к другу.              — Ой, а то вы Федю не знаете! Ему что в лоб, что по лбу! Он не услышит, будет продолжать бегать за мной, не хочу на это даже время тратить. Рома предложил пойти в субботу в театр, а потом к нему. У меня голова забита этим.              «А ты задумывался о том, какие планы у Маши и зачем ей нужно, чтобы ты посидел с ребёнком?»              Не задумывался. Совершенно. Он не думал о том, что Маша может просить его посидеть с сыном чисто для того, чтобы потрахаться; Коротков словно не мог даже предположить такой вариант.              Он облокачивается на стену, чувствуя, что не выдерживает.              Блять.              блять.блять.блять.              Коротков зарывает пальцы в волосы с силой сжимая их. Он понимает, что не может сидеть здесь долго, поднимается, собирается с духом, едва ли у него это получается, и идёт к выходу на автомате, потому что взгляд ни на чём не фокусируется. В его голове набатом продолжают звучать Катины вопросы и Машины ответы.              ***              Федя стоит на входе. Нет, он не ждёт Машу. Он, наконец, увидел, как она садилась к Малиновскому в машину и уезжала, а вот что делать дальше – он не знал. Рутина рушилась на глазах. Фундамента не оказалось.              За оставшиеся часы до конца рабочего дня, у него было время прийти в себя и обдумать всё, что он услышал. Из всего, он выделил для себя несколько моментов. Первое – Маше было абсолютно плевать на него. Он был удобным, его можно было использовать и получать выгоду, в остальном – он был прилипшей к обуви жвачкой. Второе – женсовет это всё прекрасно знал. За те полгода, что он ухаживает за Машей, никто ничего ему не сказал. Никто даже не подумал о том, чтобы донести до Феди простую истину. Да, он мог не верить, окрылённый любовью, но хоть какие-то нотки скепсиса могли его немного потушить. Третье – Катя единственная, кто протянула ему руку помощи. Да, ненавязчиво и да, словно сама сомневалась в необходимости влезать в это, но сделала. Федя, вообще-то, хотел послать её ещё тогда, у ресепшена. Кто она такая, что лезет не в своё дело? Вот только Катя не выглядела так, словно хотела насолить Маше или, к примеру, отбить Федю у неё. Нет. Она выглядела глубоко печально, когда говорила с ним.              — Ой-ой, — доносится до слуха Короткова. Он на автомате поворачивается. Из здания выходит хромающая Катя, которая кривится от боли, делая шаг.              — Что случилось?              Она вздрагивает, поднимает на него взгляд. Пушкарёва, кажется, не замечала его до тех пор, пока он не позвал. Катя озадаченно смотрит на парня, словно обдумывает, что ему ответить.              — А… споткнулась и неудачно упала. Ничего нового.              Федя смотрит, как Катя проходит мимо него. Он был абсолютно уверен в том, что она попросит его о помощи. Это логично.              У него, конечно, не Бентли, но даже так помочь он ей сможет. Но Пушкарёва проходит мимо, кряхтя и кривясь, идёт дальше, словно ей даже в голову не пришла мысль попросить о помощи.              Дело было в нём или в том, что она сама по себе такая: со всем справляется в одиночку?              С каждой, как ему кажется, секундой девушка идёт всё медленнее, а прихрамывание становится сильнее.              Коротков заводит байк и подъезжает к ней.              — Могу подвезти.              Катя отрицательно машет головой.              — Нет, спасибо, тут до остановки недалеко, — голос уставший. Да и сама она выглядит нездоро́во.              — А от остановки до дома?              — Дойду, не впервой, — усмехается. Коротков отчётливо видит, как она пытается замаскировать боль за эдаким подобием улыбки.              — Давай я, всё же, помогу.              — Мне казалось или место сзади тебя уже забронировано? — отшучивается Катя и, неудачно поставив ногу, начинает падать вниз. Как у Феди хватает реакции поставить байк на подножку, слегка перекинуться через него вперёд и поймать Катю – он сам не знает, но у него получается.              — Слушай, — более серьёзным тоном отвечает Коротков, — во-первых, я сам решаю, кого мне на байк садить, во-вторых, ты, предположим, доковыляешь до остановки, а потом? Стоя ехать? А дальше? Ещё идти? В-третьих, не упрямься и просто прими помощь. Я ничего не прошу взамен.              — А вот с третьим пунктом я не согласна. Просто так везти меня не надо.              — Мне нечего у тебя просить за свою помощь.              — Я могу угостить кофе или обедом, — предлагает Катя, продолжая держаться за его крепкие руки.              — Для тебя это так важно?              — Да.              — Хорошо, — соглашается Федя, — купишь мне завтра кофе. Садись.              ***              Катя прижимается к его мускулистой спине, ощущает под руками пресс, скрываемый тонкой футболкой.              Она впервые едет на мотоцикле; пусть Федя и полностью проинструктировал её, переживать меньше от этого она не стала. Более того, так бессовестно прижиматься к парню было невероятно смущающе, особенно когда мозг начинает немного визуализировать Федино тело.              Пушкарёва не может выкинуть из головы разговор в «Ромашке». Тропинкина относится к Феде, как к удобной вещи, как к дождевику, который раз-раз, да пригодится. А ещё проблематично то, что она не может рассказать об этом Короткову. Во-первых, кто она ему такая? Даже не подруга, чтобы лезть. Во-вторых, даже если скажет, нет никакой гарантии, что Федя ей поверит. В-третьих, это, всё же, действительно не её дело.              Благими намереньями вымощена дорога в ад.              Федя останавливается на светофоре, поворачивает голову и спрашивает:              — Ты как? В порядке? — Катя крепче ухватывается за парня, что не остаётся незамеченным. — Эй, я могу ехать ещё медленнее…              С трудом девушка машет головой.              — Нет, всё нормально, просто очень непривычно.              — Точно?              — Точнее, чем в аптеке.              ***              Начало сентября.              С того разговора Федя всё время внимательно наблюдал за Машей и анализировал её поведение. Катя ему ничего не рассказала, и он не злился и не обижался на неё. Если бы он сам не услышал это собственными ушами, едва ли он поверил бы ей.              На тех выходных, как и обещал, он посидел с Егором, развлекая того подаренным конструктором. Но его мысли неустанно возвращались к тому, чем именно Маша занималась вместо того, чтобы проводить своё время с ребёнком.              Коротков ожидал от себя продолжение ухаживаний, но это оказалось тяжело. Предать себя и угождать, либо стать резко неудобным и нехорошим, как раньше, Федей. Он был уверен в том, что он медленно будет отчаливать от причала, но неприязнь к Маше, которая с того подслушанного разговора, начала течь в его венах, попросту не позволила ему позволять подобное отношение к нему.              Единственное, на что он с самим собой договорился – не обрубать всё резко. Всё же Катя была единственной, кто что-то высказал Маше и было бы очень странно, если бы он тут же оборвал с ней все связи. Ему-то уже всё равно, пусть думают, что хотят, но он не хотел становиться камнем преткновения Катиного с ними общения. Не хватало, чтобы её ещё виноватой сделали.              Тропинкина же не изменилась за последующую неделю и, когда все уже столпились у лифта, начала свою лебединую песнь о планах, чтобы попросить Федю в очередной раз помочь. Женсовет рядом – гарант того, что ему будет сложно отказать. По крайней мере, Маша, вероятно, в это свято верила, поэтому часто так делала. Социальное, мать его, давление.              Сколько всего он раньше не замечал? Или, вернее, закрывал глаза.              — Федь, — одновременно с Тропинкиной зовёт только подошедшая Катя.              Маша демонстративно громко фыркает, всем своим видом показывая, что она задета.              — М?              Федя, вопреки ожиданию всех собравшихся, поворачивается к Кате, а не обращается к Маше. Пушкарёва невинно хлопает глазками, сквозь свои старенькие очки, словно не ожидала, что он переключится с Маши на неё, что заметит и услышит её.              Ладно, допустим, это мило.              — Подождёшь меня? Мне осталось кое-что доделать.              Катя врёт отвратительно, и Федя это считывает сразу же.              — Катюш, вообще-то, Федя подвозит меня, да? — елейным, приторно сладким, от которого сводит скулы, голосом воркует Маша.              А. Вот оно что.              Катя действительно утром просила, чтобы он её подвёз кое-куда, но потом быстро стушевалась и забрала свои слова назад.              — Нет, я обещал Кате утром, что помогу ей.              Маша кривит лицо слишком быстро, словно в глотку залили сок нескольких лимонов сразу. Девчонки переглядываются между собой.              — Ну раз ей ещё нужно что-то сделать, то подвези сначала меня, а потом, так уж и быть, поможешь ей.       Что, Малиновский сегодня свидание не назначал?              Вертелось на языке. Так и хотелось сказать, но он понимает, что это лишнее. Его больше зацепило её «так уж и быть». Что за одолжение? И с какого такого перепуга она вообще считает, что имеет право распоряжаться Фединым временем, байком и всем вытекающим? Его не на шутку это выводит из себя, до зубовного скрежета.              — Ты меня не услышала? — он специально занижает тон, чтобы вопрос звучал бескомпромиссно. Краем взгляда он замечает, как вздрагивает Катя и видит, как меняется в лице Маша.              Боже, она всегда выглядела… так?              — Тебе сложно мне помочь? Ты же знаешь, Егор один дома. Нужно быстрее к нему.              А когда ты была с Малиновским… тебя это волновало?              — Сложно, — всё тем же тоном.              Маша прикусывает губу. Ещё пару недель назад Федя бы видел её довольно милой, со слегка надутыми губками и хлопающими глазками. Сейчас реальность посбивала штукатурку влюблённости, которая была на Тропинкиной всё это время.              — Тогда закажи мне такси.              Ольга Вячеславовна заталкивает остальных в лифт, оставляя троицу наедине. У Феди, у которого мысль одна об другую билась, резко становится пусто в голове. Только звуков сверчка не хватает.              — Прости?              — Такси, Федь, закажи.              А дом на Мальдивах не купить?              Пока он пытается соединить речевой аппарат с мозгом, который от Машиного требования, отвалился, Катя разворачивается. Федя полностью уверен в том, что она уходит потому, что не хочет лезть в их личное, хотя едва ли его попытку поставить Тропинкину на место можно назвать чем-то таким уж личным. Личное у них было в его старых мечтах, которые с каждым днём догорали в костре реальности.              Федя быстро двигается в её сторону, мягко удерживает за локоть, прижимая девушку спиной к своей груди. Он наклоняется к её макушке, проговаривая негромко:              — Сколько времени тебе нужно?              — М-минут пятнадцать.              — Я подожду. Не торопись.              Он видит, как Катя облегчённо выдыхает, а затем отстраняется. Кажется, она рада, что у Маши не получилось использовать его или Федя просто хочет в это верить. Катя для него сейчас единственный крохотный островок безопасности, и он не хочет его терять. Пушкарёва уходит, а Федя разворачивается к лифтам.              Маша скрещивает руки на груди, кривя губы в странной пародии на улыбку. Коротков знает, что она недовольна таким раскладом, но всё, что он делает – пожимает плечами и вызывает лифт.              — Я жду, — недовольно бросает Тропинкина. Она стоит у него над душой, свято, как ему кажется, веря в то, что он безоговорочно выполнит её желание.              — Жди.              Федя уезжает вниз без неё.