I. Договор

— Не хочешь ли ты заключить сделку? Я усмехаюсь, чиркая спичкой по коробку. Если бы меня попросили написать краткий справочник по выживанию за Гранями, я бы начал вот с чего: ни за что не соглашайтесь на сделки, которые предлагает вам Князь, глядя яркими, разными глазами. Но Шило, стоящий перед ним на коленях, кивает, мотает головой, готовый на что угодно. Князь улыбается — солнечно, безмятежно, вот только над болотом ничего не светит, не пробиваются лучи через обложившие тучи и густую хмарь. У Шила рябое от детской оспы лицо, растрепанные волосы, один глаз заплыл; когда он скалится в неловкой улыбке в ответ, видно, что передний зуб у него сколот. Я знаю в подробностях, потому что лицо это опрокинулось надо мной, когда на нас напали во время привала. Все еще печет длинную царапину на шее — я почесываю ее большим пальцем, ощущая легкий зуд. Стоило попросить Льдинку залечить ее, но мне не хотелось, чтобы девчонка призывала свое эльфское колдовство и привлекала внимание Граней. Этот дар стоило беречь для ран посерьезнее. На самом деле первое правило жизни за Гранями другое. Все, что происходит за Гранями, остается за Гранями. Поэтому ни один стражник не узнал бы, что Шило пробил мне горло тонким ножом, если бы у него это получилось. Поэтому наемники, как их отряд, нападают на других охотников за артефактами, чтобы поживиться добычей или просто раздобыть пропитание. Когда Шило набросился на меня, глаза у него были мутные — но не как у дивьих людей, а просто из-за жадности. Потому что он верил, что они могут победить. Ни один стражник не узнает, что Князь собирается с ним сделать — с единственным выжившим из нападавших. Он снимает с Шила веревки, снисходительно кивает, когда наемник поднимается и потягивается. Тот кидает быстрый, неуверенный взгляд на меня, протянувшего ногу, сидящего на замшелом пне. У его надежды сладковатый привкус, и я чую это ослепительное ликование, разлившееся в густом, неподъемном болотном воздухе. — Беги, — говорит Князь почти что ласково. — Если сможешь удрать, награжу тебя жизнью. Уговаривать Шило не приходится. Не задавая вопросы, он сразу же разворачивается и бросается в лес, как заяц, петляя. Некоторое время Князь остается неподвижным, словно эльфский идол, поросший лозой. Он тоже успевает достать из серебряного портсигара самокрутку и поджечь ее. Медленно поднимает ружье, которое стояло рядом, у большой трухлявой ветки. Я наблюдаю за размеренными, почти ленивыми движениями Князя. Как приклад упирается под ключицу, как он целится, а огонек сигареты замирает на вдохе у него на губах. Оглушительный выстрел заставляет взметнуться птиц — или то, что когда-то было птицами. Я вижу, как тень, оставшаяся от Шила, падает и дергается. Я знаю: Князь не промахивается, он нарочно бьет сперва под колено, чтобы добыча успела почувствовать дыхание смерти. Ужас, который затапливает Шило, черный, густой, вязкий, как будто он проваливается в болото. Я прикрываю глаза, чтобы не видеть его последние трепыхания, зажмуриваюсь, но не получается сразу отсечь свои чувства от его, перехваченных. Второй выстрел выбивает дыхание и из меня, жалящий, мучительный взрыв в основании черепа, который заставляет покачнуться. — Готов, — беззаботно говорит Князь, закидывает винтовку на плечо. Когда его взгляд останавливается на моем лице, на выпавшей и потухшей сигарете, он сочувственно цокает: — Ай, Пастух, ты ж знаешь, что цигарки у нас на вес золота! Поосторожнее как-то можно было? — Ты только не подбирай, — вздыхаю я. Он усмехается: не княжеское, значит, дело. Я киваю, как бы подтверждая, что готов идти обратно, что отзвуки чужого страдания уже осели на душе. Князь терпеливо дожидается, потому что не разделяться и присматривать друг за другом — это еще одно из правил, которое учишь, когда переступаешь границу. На нем настаивает Скопа. Мы просто выполняем приказ атаманши, напоминаю я себе. Нельзя было оставить в живых того, кто чуть не исполосовал мне горло — и кто сделал бы это снова, представься ему возможность. Скопа не хочет оставлять следы. И уж тем более — свидетелей. Что же с того, что Князь находит в выполнении таких приказов особенное удовольствие? — И зачем со мной казнить пошел? — хмыкает он, идя впереди. Легкая, неслышная поступь охотника выдает то, что в лесу Князь так же естественно себя чувствует, как всякий зверь; только леса за Гранями другие. — Ради чего, чтобы нахвататься от этой швали предсмертных страданий? Ты, Юрай, такой же ненормальный, только притворяешься добреньким. — Я не притворяюсь, — хмыкаю я. — Старый Лис после нападения был не в духе, я подумал, он с тобой опять разругается, если вы вместе пойдете. А оно нам не надо. — Надо же! — всплескивает руками Князь. — А я и не заметил. — Конечно. Как же вашу светлость можно не любить. Князь смеется соловьем. И кажется, что все ему нипочем. Он не чует затаенной злости и скопленной обиды, не переживает все то, что подстреленные им враги в последние удары сердца чувствуют. Но я знаю — сам он признавался, — что Князь ни разу не слышал зова болота, голоса из-за Граней, который приходит к каждому рано или поздно, из-за которого юнцы выбираются из домов, чтобы потеряться в хороводе дивьих людей, матери перегрызают шеи детям, а старики ложатся умирать, чтобы вернуться и пить кровь. Только Князя эти голоса не трогают. Может быть, потому, что сам он страшнее Граней, потому, что он обычный человек. — А Лиса я понимаю, — делится он; помолчать Князь не может, даже десятка шагов с закрытым ртом пройти. Я чуть наклоняю голову, чтобы показать, что слушаю, даже если отвлекся немного. — Он всегда беспокоится, когда что-то идет не по плану. Атаманша наша говорила, что нужно спешить, вот старик и злится. Мы отстаем из-за нападения наемников: должны были уже перебраться через Ключниково болото, но потратили время на допросы и на эту казнь. Разбойники появились, когда мы стали у пруда, относительно чистого, по словам Таволги. Студентик что-то долго взбалтывал в склянке и смотрел на осадок. Заключил, что ничего нам не грозит, если воду вскипятить, а лошадей можно и так напоить. Позиция была уязвимая, о чем сообщила Скопа, но мы все равно остались. Прогадали. — Никто не знал, какой мы дорогой идем, — подмечаю я, чтобы усилия Князя по поддержанию разговора не выглядели совсем уж грустно. — Только алхимики из Королевского Университета, а я сомневаюсь, чтобы они решили от нас избавиться. Слишком уж сложный способ. — Кто их знает… Обычно за Грани идут те, кому нечего терять. Худшие из худших, без ложной скромности скажу я вам. А точнее даже, те, кому хочется затеряться и кто отчаялся достаточно, чтобы ринуться в болота. Но выжившие становятся знаменитостями, теми путешественниками, что на вес золота ценятся. Артефакты, оставшиеся от эльфских городов, погребенных в топях и лесах, задорого продают чернокнижникам. По сравнению с бродящими тут убийцами отряд Скопы отличается — и работают они… мы не на магов из подполья, а на академиков, которые исследуют то, что случилось с эльфским королевством, погибшим столетия назад. Такую версию слышал я. А дальше уж не хотелось разбираться. Одно я знаю: королевским ученым нужен кто-то надежный, кого не сманить обещанием золота. — Долго вы гуляли! — встречает нас Лис, смотрит хмуро. Крепкий, широкоплечий старик перегораживает путь к лагерю, опираясь на тяжелый боевой топор. Несмотря на то, что он целиком седой, белый, я бы не захотел с ним сразиться, поберегся бы. — Не иначе как решили светский прием устроить для нашего пленника? — Я не рассказываю тебе, как головы рубить, старик! — позвякивает голос Князя. — И ты меня не учи стрелять. Всерьез разругаться с Князем сложно, он отходчив. Даже если ворчание старика задевает его дворянскую гордость, то со временем он научился это скрывать. Легко похлопав Лиса по плечу, Князь ловко минует его, одаривает лихой, мальчишеской улыбкой. Передо мной Лис отступает сам, отодвигается к затрещавшим колючим кустам. Избегает смотреть в глаза. Говорят, если долго смотреть в глаза духолову, можно потерять эту самую душу. — Мы и правда начинали волноваться, — говорит Скопа, несомненно, слышавшая басовитый голос старика. Она подходит ближе, перебрасывает пшеничную косу через плечо. Мы отступаем чуть в сторону, отдаленно я слышу громкие возгласы Князя, вижу, как Таволга в извечном своем черном одеянии перебирает старые карты. Иногда карты и заметки оказываются бесполезны, потому что Грани любят играть с человеческим разумом, морочить, показывать тропинки, которых нет, и заводить прямо в трясину. Чтобы спастись от жестокости этого места, отряды нанимают проводников. Таков договор, сделка, который мы заключили со Скопой: я должен переправить их через болота. Я вспоминаю: мощеная площадь, сверкающий фонтан, на дне блестят монеты. Она улыбнулась мне, хотя, узнав про бывшую военную, я представлял суровую, мрачную женщину. Скопа быстрая, хлесткая, как взмах крыльев хищной птицы. Атаманша умеет подмечать все, поэтому я не сомневаюсь, что и подозрения отряда о том, что наемники появились рядом не случайно, мимо нее не прошли. Я молчу, ожидая ее первого выпада. Я для них человек новый, и естественно было бы подумать на меня, посчитать предателем. — Как все прошло? — Как и задумывалось, — моргнув, сообщаю я. — Князь, он… думаю, мог бы сделать работу быстрее. Как Лис и говорит. — Райко жесток, но он бы ни за что не отпустил человека, который пытался обезглавить его товарища. Ее взгляд прикипает к красной полосе на моей шее — почему-то становится жарче, как будто царапина горит, и я сглатываю, смотрю в сторону, на заросли кровянника, покрытого густой паутиной. Говорят, эти колючки растут на местах, где пролилась кровь, оттого крупные соцветия распускаются алым. Это, конечно, суеверия: все болота тогда захватили бы кровянники. — Мне жаль, что я подвел вас… Нож Шила оттолкнула, выбила ее сабля, сверкнувшая над моим лицом, как разрез молнии. Я еще лежал, когда Скопа накинулась на наемника. — Ты проводник, — напоминает она. — Не воин. Никто не ждет от тебя рыцарских свершений, Пастух, но мы будем оберегать тебя, потому что ты можешь довести отряд живым. Надеюсь, ты не из-за этого такой хмурый, — усмехается Скопа, уголок рта ее дергается. Узкие, сухие губы, многажды раз обкусанные, но улыбка у нее мягкая. — Так это не потому что тебя я спасла, а ты сам хотел героически избавиться от Шила? На службе я видела много мужчин, которые грезили славой и победами; они плохо заканчивали. — Нет, не думаю, что я смог бы… — заминаюсь я. Как объяснить, что дело не в умении держать саблю, а в способности подавить чужую боль в своей голове? — Тогда бы мы не смогли его допросить. — Все равно он ничего ценного не выдал, — ворчит Скопа. Проще всего было бы объяснить нападение несчастным случаем, какие за Гранями происходят часто; но, как я понимаю, Скопа не любит простые ответы. Или знает что-то такое от ученых, что позволяет ей думать, будто на нас объявили охоту. Я не спрашивал, за чем они идут, но осторожно пытался вызнать у Князя. Учитывая его болтливость, это не казалось сложным, но он молчал — потому что не знал, как и остальные. Но они доверились Скопе, они шли за ней. Странная, сросшаяся с ними преданность. Или просто привычка?.. — Я слышал, будто многие приносят кровавые жертвы Граням, прежде чем отправиться вглубь, — говорю я, глядя на вьющуюся над прудом взвесь мошкары. Здесь, неподалеку от черных башен-обелисков, она легкая, безвредная, только надоедливо гудит. Я слышал, на дальних грядах люди вступали в такие густые облака, и от них оставались только кости. — Все здесь мечтает выпить нашу кровь и поживиться плотью, но люди утверждают, что слышат саму землю. То, что ее изменило. И они поят ее жизнями, чтобы земля дала им удачу и разрешила пройти, не тронула. — Нам нужно было избавиться от Шила, чтобы он не выследил нас снова, с другими убийцами, — просто говорит Скопа, но я слышу сталь, как будто она снова взмахивает саблей около моего носа. Ее сложно читать — как царапать броню, пытаясь снять пластины голыми руками. — Вот и все. — Конечно, — киваю я. Не хочется спорить: мы и так раздражены. Потеряли одну лошадь из-за случайного выстрела, и теперь Льдинка, как самая легкая, будет ехать по очереди с кем-то из нас. Эльфская лекарка тонкая, как весенний лед, волосы цвета первого снега, глаза синие, но не как у Скопы, а как глубина, а зрачки кошачьи, узкие. Мне не хочется брать ее в седло, потому что от нее разит холодом, а мне неохота показывать страх перед девочкой. Она не виновата. Это ее предки сгнили вместе с этой землей, обратившись в первых дивьих, но она не виновата в предрассудках людей. Скопа всегда едет первая, и я с ней наравне, чтобы указывать дорогу. Это значит, что мы встретим опасность грудью: она — как атаманша, предводительница, которая не станет прятаться за своими людьми, и я — как проводник, который жизнью поплатится за обман. Они считают меня слишком разумным, чтобы завести в ловушку ценой своей жизни. И еще это значит, я должен верить, что Скопа меня защитит. Я рассеянно похлопываю ладонью по лошадиной шее, чтобы кобылка не торопилась. Пахнет чем-то горьким, отпечатки копыт чернеют на тропе. — Вы никогда не ходили через болота? — спрашиваю я, оглядываясь на Таволгу, который даже верхом продолжает черкать в записной книжке. Пальцы у него черные; я вздрагиваю, но понимаю, что это только грифель. Блестит. — Вообще-то мы исследовали северные развалины лунного дворца, — говорит он. Таволга тоже не хочет смотреть мне в глаза, но не из-за страха, а от смущения. Он разговаривает с книгами, не с людьми. — Слышал про это место, — киваю я; храм совсем недалеко от черных эльфских башен, почти что в безопасности, насколько это слово применимо к Граням, — говорят, далеко на юге, у подножия древней столицы, стоит второй храм — солнечный. Есть старая песня, где солнце хотел жениться на луне. Долгую же дорогу пришлось проделать… Таволга черкает в книжке, как я и ожидал. Он словно пытается собрать Грани по кусочкам, какими они были во времена эльфских владык, как мозаику. Ученые в Королевском Университете занимаются тем же, но у Таволги хотя бы хватает смелости самому отправиться за Грани, а не посылать отряды. — В том лунном храме когда-то были россыпи драгоценностей, но к тому времени, как мы, значится, блядь, доползли туда, сокровищницы давно опустели! — говорит старик. — Поэтому мы выдирали каменные плиты и возили их к умникам из Университета. — Красивые были плитки, — кивает Князь. — Мне бы такими коридор выложить. Шутит. Ему нравится привлекать внимание, а сейчас он едет чуть ли не замыкающим. Князь гарцует на вороном жеребце, заставляя того вытанцовывать на месте. Тот фыркает, бьет копытом, разбрызгивая вязкую черную грязь. — Коридор, говоришь? — Скопа не оборачивается, голос ее сух и ровен. — Может, еще и купальню из эльфского мрамора сложить? Говорят, он тепло хорошо сохраняет. — Идея! — Князь сияет. — Ты только скажи, атаманша, я и тебе дворец отгрохаю. С фонтанами, с садами… Он смеется, и смех его — единственный живой отзвук в этом мертвом лесу. Даже птицы умолкают, придавленные тяжестью хмурого неба. Мы медленно движемся по едва заметной тропе, вьющейся между чахлых, искривленных деревьев. Воздух густой, сладковато-гнилостный. Я веду свою кобылку, стараясь дышать ртом, чтобы не чувствовать запах тления, который въедается в одежду, в кожу, в самое нутро. Правило третье, которое не пишут ни в каких справочниках: за Гранями нельзя доверять даже земле под ногами. То, что выглядит твердой почвой, может оказаться трясиной, голодной и мокроротой. То, что лежит на пути, как уродливый пень, может шевельнуться и вцепиться в лошадиную ногу острыми, как клинки, корнями. Я смотрю на спину Скопы, чуть вырвавшейся вперед, на ее широкие плечи. Она не сомневается, ей нужно показать отряду, что мы справимся с переходом. Моя способность — чувствовать чужую боль, страх, отчаяние — за Гранями превращается в проклятие. Этот лес, эти болота… они не просто опасны. Они живые, и они страдают. Древняя, неизбывная мука просачивается из самой почвы, из кривых стволов, из зловонного воздуха. Она давит на виски, шепчет на грани слуха, манит и пугает одновременно. Это и есть тот самый зов, от которого сходят с ума. Так что Князю с его глухотой можно только позавидовать. — Постойте! — Я поднимаю руку. Отряд замирает. Скопа поворачивается. Я слезаю с седла, чувствуя, как подо мной мягко прогибается почва, а может, просто боль поселяется в висках и затылке от усталости, кружится голова. Приседаю, проводя пальцами по мху. Он холодный, влажный, но эти ощущения не те. Я ищу живой отклик и обнаруживаю его. — Здесь до нас прошел человек, — тихо говорю я. — Не Шило и не другие из его отряда, иначе следов было бы больше. Кто-то неизвестный. Я не вижу следов, уже слизанных болотом. Но я чувствую слабый, почти угасший отпечаток чужого присутствия — не страх, не боль, а нечто иное. Осторожность. Любопытство. И… голод. Не телесный, а сродни тому, с каким Таволга вглядывается в свои карты. Лис сплевывает, сжимая древко топора. — Дивьи? — Нет, — качаю головой я. — Дивьи… они пустые. Как выеденные. А этот был полон чувств и страхов. Он направлялся через болота, как и мы.

***

Когда мы останавливаемся на привал, все как-то умолкают и мрачнеют, даже Князь, который развлекал нас по пути мурлыканьем непристойной песенки про жрицу, чьи нижние юбки скрали черти. За Гранями темнеет рано, как в день до зимнего солнцеворота, а мрак этот густой и мягкий, как шерсть. Спасением оказывается трещащий костерок, у которого мы все собираемся, выставив караульным студентика — в прошлый раз караул не помог, слишком стремительным было нападение наемников, но это своего рода традиция. Стряпает Старый Лис, и никто не осмеливается перенять у него эту почетную должность. Я решаю не дожидаться, пока закипит набранная еще у озера вода, прихватываю зубами полосу вяленого мяса. На вкус — все равно что бумагу жевать, но здесь едят не для удовольствия, как на пирушках в Пограничье, а ради того, чтобы не свалиться с ног от усталости. Это место выпивает силы. Даже Князь не жалуется на пресную походную еду, хотя он должен быть привычен к кушаньям поизысканнее, поэтому и я не имею права на нытье. Поговаривают, что нельзя есть ничего, что растет за Гранями, иначе проклятие прорастет в тебе изнутри и захватит все, что есть ты, обратится корнями, которые вырвутся через глотку, пронзив тебя насквозь. Будто сила, отравившая все вокруг, вытеснит тебя из собственного тела. Это, разумеется, брехня, и ягоды на кустах не лишают рассудка, иначе бы я давно присоединился к хороводу дивьих людей. Бывают времена, когда остается только грызть коренья, но люди, которые окружают меня, никогда этого не испытывали, и я им немного завидую. У всего, что растет за Гранями — даже у самого безобидного — горький пепельный привкус. Все здесь давно умерло. Я передаю миску Скопе, встречаясь с ее взглядом из-под нахмуренных бровей. Вряд ли это из-за жидкой похлебки Лиса, в которой плавает разваренная картошка; скорее, это естественное для нее выражение. Когда костер бросает отблески на ее лицо, я могу заметить зарубки шрамов: через бровь, у уха, ниже, у линии крепко сжатой челюсти. Она бормочет благодарность богам, несмотря на то, что мы сидим не у очага, а у костра среди ебаного ничего, рядом с болотом. — Сегодня решил почтить нас своим присутствием, проводник? — грубовато спрашивает Лис. Кажется, они обижены тем, что минувшей ночью я вызвался в дозор первым, чтобы не ужинать рядом с ними, и торопливо ушел. А может, теперь еще и подозревают меня. Я медленно вожу ложкой в миске, стараясь скрыть это неловкое молчание. Нет никакой уверенности, что объяснения не сделают хуже, но они сражались, не дали меня убить утром. Князь пристрелил человека, который собирался перерезать мое горло. — Мне бывает сложно, когда я окружен людьми, но я понемногу привыкаю, — выбираю я наиболее приличную версию. — Я не читаю ваши мысли, — добавляю, прежде чем кто-то задаст глупый вопрос, — но могу ощущать разные переживания. Усталость, гнев, раздражение. — Тебе бы не понравилось на главной площади Белого Города, — усмехается Князь, взмахивает ложкой, направляя ее на меня. — Особенно в ярмарочный день. — Полагаю, что так. Я поглядываю на Скопу. Шорох фонтана, гул голосов. Из клубков чувств выделялось острое ожидание встречи, и я нашел ее, словно прошел по нити. Я до сих пор не знаю: назначая встречу, пыталась ли она выбить духолова из равновесия, вытащив меня на площадь в полдень, или просто не знала. — Поэтому ты ушел подальше от людей? За Грани? — Да, одна из причин, — признаюсь я Князю. Меня все еще не прогнали, и они молчат, чтобы не перебивать. Чтобы не спугнуть меня. — Здесь я могу быть полезен отрядам вроде вашего. Видите ли… Я чувствую не только людей. Переживания животных легкие и быстрые, — я указываю в сторону привязанных лошадей, — но я выяснил, что все Грани… живые. Каждая их часть. Это помогает мне находить нужные тропы. И, конечно, чудовища тоже многое испытывают — в основном голод, — вынужденно усмехаюсь я. — И я могу этими чувствами управлять, потому что разума в них не осталось. Старый Лис кивает, как мне кажется, одобрительно. Во взгляде Князя я вижу сотни вопросов, но он сдерживается, притворяясь, что больше занят похлебкой. Возможно, мне просто повезло, что Таволга сторожит нас, потому что иначе быть мне источником для его научной работы. — Я понимаю, — говорит Льдинка, медленно размыкая губы. Я пытаюсь вспомнить, обращалась ли она ко мне напрямую прежде. Говорила ли она до этого. — За башнями я тоже чувствую… успокоение. Свободу. Скопа обменивается со своими людьми многозначительными взглядами, и я чую тревогу, разливающуюся, как пролитая липкая похлебка, но сегодня вечером мне не хочется в это лезть. Я предпочитаю сосредоточиться на чем-то настоящем, ощутимом. Водянистый привкус. Тепло костра, к которому приятно протянуть ноги. — Раз ты часто отправляешься за Грани, наверняка знаешь, почему это место так называется? — спрашивает Князь. Он любит слушать истории, но, в отличие от студентика, не ищет в них тайного знания — только развлечение. У его разных глаз кошачий прищур. — Кто такой Ключник? Князь обольщает рассказами о путешествиях за Грани девушек в Белом Городе. Хотя меня и удивляет, что человеку с таким лицом и с золотыми кудрями понадобилось отличаться красноречием, чтобы кого-то увлечь. — Не знаю, не знаком, — ухмыляюсь я в ответ. — Так было написано на всех картах. И так все говорят. Я встречал историю, что когда-то это был просто ключ, ручей. Но со временем гниль с южных болот добралась досюда и отравила источник, превратив его в топи. — Значит, умники из Университета правы? — сипит Лис. Я впервые пробую на вкус его страх, яркий, как пламя. Разгорающийся от того, что зараза — это не что-то, что можно победить топором. — Понемногу эта дрянь расползается? И однажды доберется до эльфских башен? — Старые карты мало сохранились, но… думаю, да, — киваю я, выбирая честность. Не стоит лгать Лису. Он недоверчиво глядит на меня поверх огня, вероятно, не понимая, как мне удается так спокойно говорить о том, что мы обречены. — Это очень медленное продвижение, Лис. Слышал, что, если капля воды будет бить в одно место тысячелетиями, то она пронзит насквозь гору? Так же и Грани понемногу испытывают на прочность защитные руны эльфов. На это требуются по меньшей мере столетия… Мне легче думать, что мы до этого не доживем, даже если умрем в постелях. Старый Лис что-то крякает, снова возвращаясь к котелку. Он старше меня вдвое, а может, и больше, но почему-то тревожится сильнее всех. Князь беззаботно улыбается. Я вспоминаю, что обычно старики суевернее всего, и решаю не продолжать. Я замечаю, что Скопа отходит в сторону, чтобы выкурить самокрутку, одолженную у Князя. Понемногу у меня складывается ощущение, что все здесь крадут сигареты Князя, кроме Льдинки, которая слишком мала, чтобы курить. Я не знаю, почему мне хочется последовать за ней, но я медленно поднимаюсь и ступаю по лужам лунного света, чтобы догнать Скопу. Атаманша наблюдает за звездами, выдыхает сизый дым вверх, и я тоже поднимаю голову. Говорят, это падшие боги, проигравшие в старой войне и прибитые к небу в наказание. Это не свет, озаряющий наш путь, а густой, вязкий, сияющий ихор, который течет из незаживающих ран. Они мучаются, чтобы мы могли рассмотреть дорогу и друг друга в темноте. — Веришь в желания? — спрашиваю я, чтобы не стоять рядом в молчании. Странно: обычно мне нравится тишина, тем более, что я слышу шорохи и вздохи болота. — Говорят, когда один из богов срывается, можно загадать желание, и еще не рассеявшаяся сила исполнит его. — Так каковы шансы, что он выберет меня, а не кого-то из тысяч других, кто смотрит на падающую звезду? — Ну, нужно обладать определенной степенью наивной веры, чтобы этим заниматься, — серьезно отвечаю я, и она смеется. Я не знаю, как заговорить об этом, поэтому решаю не медлить: — Мы ведь идем не за артефактом? Мы ищем человека, которого я почуял на болоте. Скопа чутко оборачивается на отряд, но мне кажется, что мы одни среди теней, укрытые ими. Когда мы с ней заключали договор, она тоже не упоминала, что именно должна достать для академиков; я посчитал, что работа на Университет довольно благородна и обеспечит мне безопасность, если что-то пойдет не так. В такой работе важны гарантии. Она тихо кивает, но не более того. — Кто он такой? Не знаю, почему этот вопрос волнует меня. Я никогда не охотился на людей… то есть… блеск в глазах Князя, завораживающий и дикий. То, как оборвалась жизнь Шила во вспышке боли. Теперь я знаю, что чувствует человек, которого загнали, как дичь. Хорошо знаю. Помню вкус крови. — Чернокнижник, — отвечает Скопа, но я чую неуверенность. Ей самой многого не сказали, и возможно, поэтому она не поделилась с отрядом — хотела избежать неудобных вопросов. Мне почти что стыдно за свое любопытство, когда она сухо, как во время военного доклада, отмечает: — Мы должны пересечь болота, а потом мы его нагоним по суше. Он, надо думать, направляется к эльфской столице. Мне кажется, я ослышался, но она серьезна. — Но это сказка! Красивая легенда. — Что ж, — говорит она, — безумцы — не то чтобы что-то необычное для Граней.