II. Черная башня

Нетерпение Скопы подобно капели. Понемногу просачивающееся раздражение собирается в бурное море злости и отчаяния, которое отвлекает по дороге. Она мучает себя, а заодно цепляет и меня. Ее чувства слишком яркие, отчетливые, и что-то во мне жадно тянется к ним. А заодно атаманша тревожит и весь отряд; хотя никто из них духоловом больше не мог быть, слишком уж редкий это дар, но эти люди давно ездили вместе со Скопой и умели ее настроение хорошо понимать. Я пытаюсь постигнуть тайны этих переглядываний и обменов кивками, но пока не преуспеваю. — Нам нужно двигаться быстрее, — говорит она. Скопа сообщает это решительно, как следующую цель. Я думаю, она просто торопится. Из-за чего она так спешит? Что особенного в чернокнижнике, которого мы пытаемся догнать? Я долго размышлял над этим; сам виноват, что не спросил заранее, а теперь уже поздно говорить, что не хотел попадать ни в какую историю. Если это связано с Университетом, возможно, наш беглец украл что-то у алхимиков? Умыкнул какой-нибудь артефакт и решил скрыться за Гранями? Многие преступники так делали, чтобы запутать следы. — Не стоит загонять лошадей, — тихо, в сторону, говорит Льдинка. Она избегает смотреть на нас обоих. — Я не смогу их исцелить. Не умею. — Она права: за Гранями люди и животные устают быстрее, — киваю я. Когда пересекаешь болото, опасно торопиться. — Я слышал, алхимики из Университета считают, что тут воздух тяжелее или нечто подобное. — Болотные газы! — восклицает Таволга, но тут же сникает, когда на его выкрик никто не обращает внимания. — Извините… я просто подумал… Извиняться он может долго. Покачав головой, Скопа забирает у него карту, чтобы развернуть передо мной. Она довольно подробная, должно быть, они много отдали за эту старую бумагу времен первых походов за Грани — тогда люди еще не знали, что слишком долгое нахождение здесь сводит с ума и извращает самую суть души. Быть может, кто-то пожертвовал человечностью ради этих заметок. — Мы можем перейти здесь, — показывает Скопа, — есть брод — напрямую. Вот там какие-то развалины. — Я слышал, там волколачье логово, — говорю я, сложив руки на груди. — Слышал? — Из таких мест обычно не возвращаются, чтобы рассказать. — То есть ты не уверен? Ее злость снова вспыхивает — коротко, жаляще, как выстрел. Я выдерживаю это омовение огнем, стараясь, чтобы по лицу не было понятно, как легко ее сейчас прочесть. Не нарочно. Мне хочется верить, что я не нарочно обращаюсь к ее душе; я вдруг отчетливо понимаю, что мог бы потушить ее чувства, плеснуть на ее злость успокоением, усыпить ее ярость. Мысль об этом так пугает, что я отхожу на несколько шагов. Я здесь для того, чтобы советовать, я только проводник. Последнее слово остается за Скопой, и она посылает нас с Князем на разведку: ей хочется знать, есть ли поблизости чудовища. Если добычи на болотах стало меньше, стая могла уйти на дальние гряды. Упускать свободный брод Скопа не станет, если есть такая возможность. Она отправляет Князя, нашего лучшего стрелка. Я иду с ним как сторож, и все это осознают, но Князь любезно делает вид, что я всего лишь приятная компания на время пути. — Вы с атаманшей знакомы еще до походов за Грани? — спрашиваю я. Князь изумленно оглядывается, видимо, не ожидает такой разговорчивости. Рядом с его головой качаются белые шапки цветов. — Она рискует… но тебе доверяет, потому что ты подчинишься даже ее самым странным приказам. — Когда я впервые увидел Скопу, ее вытащили на какой-то торжественный обед в честь заключения мира. Она стояла, раненая, замотанная повязками, и все говорили о ее победах, провозглашали тосты, — вспоминает Князь, и я почти вижу отблеск этого воспоминания. — Я видел, что больше всего ей хочется разрыдаться, но она не могла, держалась. И мне стало любопытно. — Заключения мира?.. — Война на южной границе. Союзные войска церковников из Лассии, — пожимает плечами Князь. — Только не говори, что не слышал про эту резню… — Нет, слышал, конечно… Но ты прав, большую часть времени я проводил за Гранями. Досюда вести доходят несколько с опозданием. Говорят, лассийцы хотели добраться до Граней. С одной стороны проклятые земли ограждает море, и ни одно чудовище, никакая злая сила не способны пересечь текущую соленую воду, а с другой стороны стоит, защищенное последней линией черных эльфских бастионов, Семиградье — союз вольных городов. Земли за Гранями — не только источник беспрестанной угрозы и темного зова, но и заманчивая возможность приобщиться к древнему эльфскому чародейству, а также подзаработать на продаже артефактов. Золото — вот что привлекает наемников. Вот чего желали люди из Лассии, которые не смогли нас сломить. Я думаю «нас», хотя никогда не отличался большой любовью к родным краям. Крохотную горную деревню в памяти моей давно заменила чаща, проросла внутри — не буквально, превращая меня в одного из дивьих, но в душе. Я не могу представить жизнь в спокойствии и безмятежности, жажда гонит меня за Грани снова и снова, как будто важная часть меня осталась похоронена в этой земле и мне нужно ее отыскать, взрывая ногтями жирную влажную почву. Образ этот такой яркий, что я поджимаю пальцы. — Я знал, что она была военной, но героиня войны… Она могла бы служить дальше во благо Семиградья, прославиться как воительница. Или уйти со службы и безбедно жить где-нибудь поблизости от Белого Города. — Она потеряла весь свой отряд, последняя осталась, и ее чествовали за это, — говорит Князь угрюмо. — Знаешь, когда война началась, я подумывал сбежать из дома и отправиться на поле боя. Что за дело сидеть в Пограничье, где ничего не происходит? Но когда я увидел Скопу… начал сознавать, почему матушка приказала меня перехватить. Несомненный талант Князя: о чем бы ни была речь, он говорит о себе. — Но ведь за Грани тебе удалось сбежать? Он усмехается: — Я вырос; тогда я был мальчишкой, который хотел стать героем, а стал бы разлагающимся трупом. — Поразительно… трезвый взгляд на войну, Князь. Ты меня удивляешь, — улыбаюсь я, осторожно прощупывая дозволенность этих дружеских шуток. Князь скалится, задевает меня плечом. — Но ты не видел всего, что есть за Гранями. Все способы, которыми они могут тебя убить, даже если не очаруют. — Или, может, смысл в том, чтобы стать тем, кого остальным стоит бояться. Странно, но я не испытываю страха рядом с этим человеком, хотя знаю, что ему ничего бы не стоило убить меня — он умеет, как это сделать. Такое же точное и смертоносное оружие, как и его начищенная винтовка. Но я чую, что Князь не станет этого делать, потому что мы отряд, потому что мы единственные, на кого можно опереться, чтобы не утонуть в болотной зыби… или чтобы уйти в черноту вместе. Законы Граней жестоки, но Скопа устанавливает свои, и поэтому я протягиваю руку, чтобы придержать Князя, не дать ему вступить в топь. — Ничего не чувствую, — признаюсь я; болото стыло, холодно, пусто, и от этой открытости мне становится зябко, будто стоишь на пороге, а в спину дует морозный ветер. — Возможно, атаманша права и никаких волколаков тут уже нет, но… стаи могут кочевать. Уходить, а потом опять возвращаться. — Поэтому я бы предпочел нечто более надежное, чем «возможно». Я ради приключений и пошел в отряд, ты не подумай, но помирать тоже не хочу! Я ухмыляюсь. Князя я уж точно не считаю трусом — никого из тех, кто отваживается переступить колдовскую границу. Несмотря на видимую беззаботность, его цепкие глаза проходятся вокруг, присматривают за болотом между чахлых деревьев. Князь всегда готов к нападению, и это он первым закричал тревогу, когда на нас налетели наемники. Но в этот раз нас встречает только тишина, и я не вижу и не ощущаю свежих следов. Занятно, что и наша цель, чернокнижник, не отметился на броде — он выбрал долгую, но более безопасную тропу. Скопа собирается нагнать его, срезав путь… — Возвращаемся? — помедлив, спрашивает Князь; я ощущаю укутывающее, пуховое тепло его спокойствия с проблесками радости. Он не трус, но никому не хочется встретиться с волколаками. В глубинах моей памяти остаются их когти и зубы. Поджидающий нас отряд выдыхает. Желание Скопы поскорее пересечь болота теперь разделяют все, несмотря на опасения, и я вижу, как слова мои теряют смысл, превращаются в ворчание, когда языкастый Князь рассказывает, что путь тих и свободен. Даже вечно трясущийся Таволга распрямляется, когда забирается в седло чалой кобылки и одергивает свои черные одеяния студента-магика. — Это может быть ловушка, — повторяю я, когда мы едем верхом. — А почему тебя называют Волчьим Пастухом? — спрашивает Таволга. — Ты уже встречался с волколаками? Он хочет спросить, как я пережил такую встречу, но не хочет обидеть. Потому что за Гранями подозрение в слабости хуже любого оскорбления. — Это тоже для научной работы? — поддеваю я. Меня подначивает досада, и мне почти не совестно, когда Таволга не выдерживает и прячет глаза. Его переломить легко, он почти не сопротивляется, и я чую, что мог бы подцепить, услышать, как рвется ткань души… — Нет, не для работы, — смущается до красных пятен мальчишка. — Но если тебе не хочется… — Я способен управлять чудовищами, — говорю я, понимая, что к нашему тихому разговору прислушиваются остальные. — С людьми я так не могу: мы все-таки более сложные создания. Ну, большая часть. Князь согласно фыркает. Скопа кивает. Она наняла меня потому, что ей нужен был духолов, способный отпугнуть чудовищ, ведь они собирались зайти вглубь. Я не буду уточнять, что и человека можно не заставить, не вынудить, как порождения Граней, но уговорить, продавить, понемногу увлечь. Нужно только умение иметь. — Однажды я увел волколачью стаю от отряда, не дал их разорвать, вот и вся история, — говорю я, вовсе не желая себя нахваливать. В прошлый раз я сам едва не лишился рассудка: сложно находиться в нескольких разумах одновременно. А потом — собирать себя по частям. — На них тоже напали на стоянке, как на нас недавно. Но я сумел вожака волколаков очаровать и заставить сбежать, а остальные твари за ним, так у них заведено. — О! — звонко восклицает Таволга. — Здорово, что ты такое можешь, Пастух! То есть… очень полезно для нас, правда? А я… Меня зовут Филипп. Это такая университетская шутка, ну, понимаете?.. По-научному таволга называется «Filipendula»! Он улыбается, как будто сказал что-то забавное, и я чувствую, как колкое веселье захватывает и меня. — Меня Райко звать, но это всем известно, — пожимает плечами Князь, улыбается криво; почему-то мне кажется, что прозвище ему куда ближе настоящего имени, а имя своего рода он и вовсе никогда мне не называл — что даже странно, учитывая, как он любит хвастать. — Матушка говорила, я родился в полдень, в субботу, что несчастливый день. — Очень несчастливый, — задумчиво кивает Таволга. — И ты и правда Князь? Князь всего, мать его, Пограничья? Настоящий? Быть не может! — Нет, ты меня раскрыл! — восклицает Князь, схватившись за сердце. — На самом деле я десять белок в кунтуше. Они с Таволгой смеются уже вдвоем, Лис что-то ворчит. Мне кажется, угрюмый старик слишком мало доверяет попутчикам, чтобы называть имя, потому что есть древнее поверье, будто знающий имя завладеет и душой. Льдинка, вполне вероятно, щадит наши чувства, потому что эльфские имена сложны. Я перевожу взгляд на Скопу, почему-то вдруг с замиранием сердца ожидая, что она может назваться. Это странное желание. Я мог бы спросить Райко, тот наверняка знает, если они давно знакомы, но не стал… не сумел? Скопа молчит. Предпочитает оставаться чуть вдали от отряда, выдерживать расстояние? Странное ощущение не дает мне покоя. Когда едешь за Гранями, все время кажется, что за тобой следят, потому что это место приглядывается, оценивает, ощупывает тебя густыми туманами и травинками, цепляющимися за сапоги, облизывает брызгами дождя, кусает сотнями своих насекомых. Я не могу проникнуть в самую глубину этого желания, но мне кажется, что это жажда быть ближе, обладать. Присвоить себе. Одиночество Граней горькое и густое, как яд. Но внимание, которое цепляется к нам репьем, иное. Злое, резкое, болезненное. — Вон там можно передохнуть, — показывает Скопа на темный камень. Поднимается ветер, треплет одежду. Небо ворчит, как старый пес, скачущий между грозовых облаков. Приглядевшись, я вижу, что это развалины древнего бастиона — эльфская черная башня, которая должна была сдержать течение гнили. Прочерченные несколько линий обороны; все пали, осталась только последняя. Башню разрушили не пушки, не катапульты и не тараны, а время и живая сила, которая проросла изнутри. Грани захватывают все, густой мох устилает камень, лоза цепляется за бойницы, бугрящиеся корни выворачивают башню наизнанку. Победа леса завораживает, и все же я замедляюсь, поцокав лошади. Втягиваю носом воздух, ощущая пьянящий запах цветов, которые еще растут вокруг башни. Горькая полынь, дикий вереск. — Зачем ставить защитную башню на болоте? — недоумевает Таволга. Привстав в стременах, он рассматривает эту диковину. — Когда-то тут не было болота, — тихо отвечает Льдинка. — Здесь могла быть премилая лесная опушка. Земли какого-то властеля. — Помню я, как их строили вместе эльфы и люди, — кряхтит Лис. — Столько шума было… Никто не думал, что они так быстро падут. Лес не растет так быстро — обычный лес. Рассказывали, что строители однажды увидели, как к ним вышли девы. Тогда люди только начинали уходить к дивьим, никто не знал, что это такое. Всех утанцевали в чащу… А башню так и не достроили. Прореха в цепи — неудивительно, что та Грань надорвалась. Я смотрю на Лиса внимательно. Башни строили давно, еще во времена эльфских владырей — то есть королей, и не мог он те годы застать, несмотря на его седины. Никто из нас не мог, даже Льдинка — она дитя и по человеческим, и по эльфским меркам. На слова Лиса будто бы никто не обращает внимания, потому что отряду не терпится оказаться под крышей, хоть и изрешеченной прорехами, спрятаться от ветра и мороси в лицо. Когда мы оказываемся под защитой старых стен, я чую легкое покалывание еще не испарившейся магии. Каждый камень хранит резкие линии старых знаков. Повышенная чувствительность духолова отзывается и на древнее чародейство. Пока я осматриваюсь, задрав голову, глядя на винтовую лестницу, остальные привычно шумят, теснят меня к стене. Мы не собираемся оставаться здесь надолго, но переждать грозу — удачная возможность. — Странное место, — делится Скопа, проводя пальцами по кладке. — Камень будто поглощает свет. Это тоже из-за чародейства? — Здесь что-то есть, осталось… — я морщусь, никак не могу сосредоточиться. — Какое-то присутствие. — Оно опасное? — Не сказал бы. Но мы здесь за чужими границами — во всех смыслах. Не бывает ничьей земли. — Надеюсь, эльфские властели не придут высказывать нам, что они думают о захвате их собственности! И не объявят нам войну! — веселится Князь, потому что знает, что властели давно мертвы. Вместе с их землей. Они обсыхают, уже начинают переругиваться. Ссору, как всегда, затевает Князь, но я не улавливаю ее начала и теряюсь. Возможно, смысл просто в шуме, в жизни, в провозглашении этого темного места своим. Я знаю, что в этих стенах давно не раздавалось голосов, поэтому нечто в башне ворочается, тоскует, ждет нас. Оно не злое, несмотря на опасения Скопы, оно просто жадное, слепое, ищущее тепла. Я могу разделить его чувства; вздрагиваю, когда Князь касается плеча и протягивает мне железную кружку с травяным отваром. На губах горчит. Я поднимаю взгляд на Скопу, которая сидит чуть выше на лестнице и тряпкой обтирает сапоги от болотной грязи. В этой тяге к порядку тоже есть что-то военное. Из-за странного, трепещущего тепла, из-за тоски по жизни, я почти не замечаю, как они смыкают кольцо, пока не раздается долгий, протяжный вой, перебивающий грозу. — Они здесь, — отрывисто говорю я. Мысли становятся такие же. Резкие, рубленые. Звериные. Еще в башне я пытаюсь пересчитать стаю. Я спокоен, и поэтому остальным еще страшнее. Ворот нет, поэтому, выйдя из бастиона, мы видим снаружи блестящие алые огни. Волколаки чуют добычу и кричат, воют, лают. Голоса то ли человеческие, то ли звериные — такие бывают, когда больно, когда люди и волки сплавляются вместе. Гниль пробирается глубоко; кто-то из них был, но его не стало, когда застлало все буро-красным, цвета свежего мяса, кого-то — никогда не было, только серая шкура и жажда крови, только вечная охота. Они голодны, и это слишком оглушающе, слишком ярко, чтобы я мог устоять. Наши лошади, привязанные у стен башни, волнуются и громко ржут. — Справа! — вскрикивает Льдинка, которая тоже что-то чует. Глаза, синие омуты, распахиваются, а острые уши прижаты к черепу. Князь стреляет, но не попадает. Когда одна из теней оживает, когда среди дождя взметается клок серой шерсти в прыжке, пуля пролетает мимо, не причинив волколаку вреда. Он выныривает из мутного, белесого тумана, и нечто внутри у меня вздрагивает, когда я слышу захлебывающий вой. Лис перехватывает топор, ничего не говорит. Старик становится в пустых воротах, явно собираясь там и полечь, и Скопа уже бежит к нему, саблей встречая железные когти. Звон отдается в костях. Льдинка прячется за спинами, ее охраняют, рядом со мной колеблется Таволга. Глупо — все мы знаем, что студентик не умеет драться, только может написать об этом побоище с исторической точки зрения. Я не могу оставаться в стороне, но от сабли в моих руках мало толку. Я закрываю глаза и тянусь вперед, представляя, как лапы мои шуршат в траве, как намокает загривок, жесткая серая шерсть, как пасть наполняется вязкой слюной. Меня клонит к земле, выгибает дугой. Нет ничего слаще охоты, ничего живее. Когда сабля впивается в плечо, я издаю не испуганный, а радостный вопль, который звучит как крик человека. Сметаю, ломаю, слышу, как трещат кости. Мне нужно остановиться. Отступить. Все противится этому желанию, но я думаю, снова и снова, я не боюсь, потому что не умею, потому что это слишком сложно — думать о смерти. Горячая кровь слипается на глазах, но я уже смотрю другими, такими же чуткими, такими же острыми. Нужно стоять. Просто стоять на месте. Резкий рывок — меня словно бросает вперед, я слышу рев вожака, которому невозможно не подчиниться, и зубы вонзаются в плечо. Она трепыхается, славная дичь, быстрая, сильная, пытается вывернуть другую руку. Погребенная под моим весом, она сопротивляется, сучит ногами, и я ощущаю кислоту страха, понемногу захватывающего ее. Я похоронен под снегом, и я никогда не думал, что он настолько тяжелый. Давит на грудь, не дает вздохнуть, закричать. Я копаю, уже не чувствую пальцев, ногти срываются, сходят, как отпавшая чешуя. Я прорываюсь наверх, к слепящему белому свету, к тишине перевала, к порванным алым стягам и разбитым отрядам. Я ползу, мышцы горят, не чувствую ногу и не могу подняться — опоры просто нет. От мороза стягивает кровавые полосы на лице. Выжигает все внутри. Не знаю, куда, зачем, ради чего я тащусь, но потом я нахожу его, своего дорогого, своего изломанного, изукрашенного, и последний вдох паром дрожит у него на синих губах. Еленче, Еленче, Еле… Еле-еле я прихожу в себя, возвращаюсь в себя шаг за шагом. Границы тел кажутся слишком размытыми, я еще чувствую то место, где Скопа сбрасывает с себя волколака. Нужно найти вожака, самого злого и сильного. Нужно растерзать, нужно мясо, жадность, крик… Нужно остановиться. Я не могу, меня пьянит сражение, даже если те слабые, неловкие звери падают замертво. Они все равно будут моими, когда устанут, когда кончатся и пули, и сталь, и храбрость. Когда они рухнут… Добыча выбивается из-под серых тел, я слышу треск, она сворачивает шею голыми руками, поднимает на меня черные глаза из-под растрепанных светлых волос. Ненадолго я смотрю на нее, в то, что захватывает ее, в бездонную темноту ночи. Тонкое, как иголка, чувство впивается в мой рассудок. Раскаляется добела, и уже не получается отбросить его, выдернуть, как занозу, случайно попавшую между пальцами, потрясти лапой. Это и одиночество среди камней, и холод, пробирающий насквозь, и слабая, забывшаяся среди боли любовь. К этой земле, к этим живущим, к тем, кто придет после, непременно придет. Обнаженная ярость и отчаяние. Я тоже цепляюсь — за иглу, за нить, за разматывающийся клубок, который выводит меня обратно. Вдох сипит, я задыхаюсь, чувствую на себе ледяные руки. Я все еще рядом с живыми, все еще нужен им. Я захватываю волколака, не оставляя ему пространства. Замираю, хвост поджат, нос уткнулся в траву. Вожак в позе покорности и смирения. И тогда Скопа сносит мне голову.

***

— Мне стоило прислушаться к тебе, а не торопиться, — признается Скопа, морщась, снова трогая повязку на плече. Слабость раздражает ее. Неловкость, неудобно цепляющийся за кожу край тряпки. Я протягиваю руку и поправляю ее, пригладив, и она не удивляется, как я угадал, что именно ей нужно. Только благодарно прикрывает глаза, откидываясь на стену. После нападения волколаков мы остаемся в черной башне, чтобы зализать раны. Я обвожу губы языком, еще не могу отделаться от вкуса своей-чужой крови. — Не каждый атаман признался бы, что поступил неправильно. Я работал со многими отрядами, — напоминаю я, стараясь подбодрить ее. Мне не хочется, чтобы огонек ее целеустремленности погас, растворившись в болоте. — Мы тоже не увидели следов стаи на разведке, так что… не могу тебя винить. Говорят, когда они собираются вместе, то становятся умнее. Более хитрыми и более жестокими, поэтому и решили загнать нас в ловушку в башне. Если бы не смогли разорвать, то взяли бы измором. — Почему так? — хмурится Скопа. — То, что пронизывает Грани, объединяет… сшивает их разумы, — предполагаю я. Конечно, ученый из Университета мог бы уложить это в красивую теорию со сложными словами, но я могу только попытаться описать то, что чувствую. — Многое здесь взаимосвязано, будто Грани… или часть Граней — это единое тело, одно живое существо. — Или не совсем живое. — Да уж, — смеюсь я, — иногда быть живым — это проклятие. Так же, как и для наших звезд. Вечное страдание… Прошлый наш разговор напоминает о себе грустной улыбкой Скопы. Хотя она смогла сберечь отряд, осознание ошибок будет преследовать ее, и не перебить его ни горечью сигарет, ни словами раскаяния. Скрашиваю я ночное одиночество атаманши или помогаю справиться? Она протягивает руку, чтобы опереться на мое плечо, и я ничего не говорю. Не знаю, что могу сказать. Скопа нуждается в опоре, но, пожалуй, хлопотать над ней будет лишним. Она отталкивала веточки-руки Льдинки, злилась, когда Князь намекнул, что ей нужно полежать. — Ты храбро сражалась, — говорю я. — Я взяла на себя ответственность за вас. Я должна… Я думаю о том, что не справился. Не смог сразу подавить волчий вой, заставить их слушаться, и поэтому Скопа ранена, Лис лежит в постели с переломанными ребрами, а Льдинка чарует над ним. Мы со Скопой проклинаем свою слабость, не видя недостатков в другом, и от этой мысли я коротко усмехаюсь, и Скопа тоже вынужденно смеется — лишь бы не молчать и не говорить. — Я не боюсь умереть, нас всегда готовили погибать в бою, — признается она. — Мне часто снится, что я осталась там, на горном перевале, со своим отрядом. С ним… — Скопа осекается, вытирает слезящийся глаз. — Я боюсь стать… такой, как чудовища Граней. Боюсь вечной муки и безумия. — Я видел твои глаза, когда ты смотрела на вожака. И… не обижайся, но обычные люди не могут свернуть волколаку шею, — вздыхаю я. — Никто этого не заметил — думаю, что не заметил. Когда это началось? Скопа, я пытаюсь помочь… думаю, что могу помочь. Я могу чуять тех, кто уже отдался Грани, и если я зацепил ее разум, отыскал туда тропы… — После прошлого похода. Я всегда соблюдала правила, и мы не заходили слишком далеко. Я не ела то, что добывают за Гранями, только то, что мы приносили с собой. И все равно… из всех — именно я. — Грани живые. Они тоже могут выбирать. — Я никогда не хотела быть любимицей этой проклятой земли, — с досадой выговаривает Скопа, и я чувствую странную, мимолетную обиду за то, как она пытается отмахнуться, порвать эту связь. Она говорит правду, вероятно, потому что я все еще считаюсь чужаком. Я меньше всех пробыл в отряде, и передо мной Скопе не нужно скрываться. Напротив, она с надеждой смотрит на меня, спрашивая, встречал ли я прежде таких людей. Ответ царапается в горле колючками истины. Лучше молчать, не вспоминать, как люди обращаются чудовищами. Изломанные спины, покрытые шерстью. Истекающая голодной слюной пасть. Черные, топкие провалы ее глаз. — Никто не знает, — предупреждает Скопа. — Я могу рассчитывать?.. — На мое молчание? — Ты много молчишь, — слабо улыбается она. — Я просто не хочу, чтобы отряд сомневался в моих решениях из-за… этой болезни. Я могу сражаться. Могу вести их. То, что я привела нас в ловушку… не из-за проклятия; я думаю, я в своем уме. Насколько я могу себе доверять… Если я притащу беглеца в Университет, они обещали испытать на мне лечение, поэтому мы не можем его упустить. Из-за страха его потерять где-то далеко на юге, я чуть нас не сгубила. Прости, Юрай. — Извинения приняты… Еленче. Никогда не слышал, чтобы кого-то исцеляли от проклятия, но киваю. Скопе не на что больше надеяться — она не знает, что с ней происходит, и ей приходится верить в успех алхимиков. Которые не станут ей помогать, если она им не услужит. Я придерживаю слова о несправедливости такой сделки. — Ты не безумна, я бы понял, — успокаиваю ее. Быть может, та странная связь, доступность ее чувств, которые нахлынули на меня, и была из-за близости Скопы к Граням. Ее пальцы сжимают отворот моей потертой куртки, не отпуская, будто в этой неловкой близости есть спасение. Мы стоим так в густеющих сумерках, у подножия башни, ветер воет между искривленных стволов деревьев. — Я не хочу этого, — шепчет она, и в ее голосе звучит усталость загнанного зверя. — Не хочу слышать, как говорят Грани. Не хочу чувствовать голод той стаи, будто он мой собственный. Это… липкое, чужое. Оно заползает внутрь, от него не избавиться, если хотя бы немного поддашься. Я не нахожу слов. Разве она не догадывается, что я переживаю все то же, только усиленное во сто крат, разрываюсь между ними, живыми, человечными, и Гранями, в которых остается только холод и страдание? Утешения были бы ложью, а советы держаться в рамках своего разума — насмешкой. Я лишь прикрываю своей ладонью ее сжатую в кулак руку, касаюсь плеча, ощущая под грубой тканью повязки тепло. Она дышит прерывисто, неровно, пытаясь загнать обратно ту чужеродную сущность. Я чувствую это — не как она, конечно. Для меня это лишь холодок по спине, смутное давление в висках, тяжесть в груди. — Они… не умолкают, — вырывается у нее сквозь стиснутые зубы. — Сулят силу… если я откроюсь. Я знаю, о чем они шепчут. О том, чтобы отпустить, перестать бороться. Стать частью этого великого, ужасного целого. Гораздо проще, естественнее быть частью чего-то большего, даже если это нечто отвратительно и чудовищно. — Не слушай, — мой голос звучит грубее, чем я хотел. Я притягиваю ее ближе, чувствуя, как ее тело сотрясает мелкая дрожь. Она прижимается лбом к моему плечу, и мне хочется, чтобы мы просто помолчали, но Скопа продолжает говорить: — Я помню их имена, — шепчет она. — Всех, кто погиб тогда, на перевале. Каждое лицо. И иногда… иногда в этом шепоте я слышу их голоса. Они зовут меня к себе. — То, что говорят тебе Грани, — это просто приманка. Тебе нужно думать не о мертвых, а о живых, о тех, кто полагается на твои приказы. Постепенно дрожь стихает, а дыхание выравнивается, становится глубже. Она медленно, будто с огромным усилием, разжимает пальцы и отстраняется. Глаза ее снова ясны, но в их глубине остается тлеющая усталость. — Спасибо. — Мы справимся, — говорю я и сам почти верю в это. — С учеными… с их знаниями… Я не договариваю. Мы оба понимаем, что знания Университета чаще всего служат самому Университету, а не тем, кто к нему обращается. Но даже если я лгу, она принимает эти слова. — Как ты сумел выбраться? Сегодня, во время драки? Я же знаю, что тебе тоже сложно удержаться. — Кое-что почувствовал… Оно мне помогло. Сходишь со мной? Хочу проверить внизу. Скопа не боится, спускаясь со мной в подвалы башни. Здесь холодно до мурашек, где-то вязко капает вода — болото просачивается, продолжает бороться с защитными чарами. Под ногами хлюпает, я стараюсь не присматриваться. Иду туда, куда тянет — к дальней стене. Касаюсь пальцами. Шипя на вездесущую сырость, Скопа зажигает факел, который прихватила с собой, проводит перед нами. На кладке из черного камня странные белесые разводы — соль. Они складываются в расплывчатую тень, замершую тут давным-давно. — Башням нужна жертва, — говорю я негромко. — Для закрепления Грани в основание замуровывали эльфских чародеек — редко кто шел на это добровольно, но такое все-таки встречалось. Нам повезло: та, что осталась здесь навсегда, искренне хотела стать хранительницей этой земли. Она мне и подсказала путь. И она, кажется, все еще способна любить.