XVIII. Грянет гроза

Мы не должны убегать. Не можем сдаваться, отступать, поджав хвост. Стая сопротивляется, воет и стенает, призывая к битве. Но перед нами нет врага, над головами разверзается небо, и мы не способны осознать это. Я знаю, что хорошим это не закончится, поэтому затаскиваю себя в седло. Бежать, спасаться, потому что в круговерти бури никому не выжить, и я слышу голодный рев в ушах. В груди становится тесно от страха, впервые он настолько отчетливый. Я напитываюсь им от отряда, едва пережившего куклу-труп Аргентари, чтобы столкнуться с безумием бури. И моя человеческая часть тоже в ужасе, вздрагивает, пытаясь отползти подальше… Возможность потерять все, лишиться себя — вот настоящий страх перед гибелью. Стараюсь двигаться точнее, не дергаться, чтобы не напугать коня — это последнее, что нам сейчас нужно, и я вовсе не уверен, что смогу его успокоить. Все в отчаянии смотрят на небо, где тучи наливаются свежими синяками. Внутри рвутся багровые молнии. Я едва слышу Скопу, которая приказывает ехать по направлению к столице, ее голос гремит, но не слышится громче, чем раскаты. Золотые шпили впереди кажутся потускневшими, потухшими, когда даже слабый солнечный свет скрывается за бурой пеленой, надвигающейся на нас. Если сосредоточиться, потянуть на себя покрывало тьмы, то можно найти стремление, суть, нить основы и нить утка, свивающиеся вместе в брачном змеином танце. Слепящую ярость, жадность, голод — все те чувства, пуховыми грязными комьями сбивающиеся вместе. Бежать. Я ловлю краткие, рубленые ощущения коня, к которому пригибаюсь ближе, чтобы в лицо не бил холодный ветер. Вихрь словно пытается отшвырнуть нас в объятия смерча. Задыхаюсь, разреженный колючий воздух бьется в горле. Я слышу, как стонет измученная земля под копытами — впервые за много лет потревоженная всадниками, несущимися по дороге от деревни. Оглянувшись, я вижу, что теперь гроза застилает большую часть неба, не оставив нам путей для отступления, только ехать вперед… Однако в торопливой этой скачке я думаю о свернутой карте, которая лежит у Князя под курткой, у сердца. Нам нужно понять, куда бежать, а для этого придется остановиться… Найти укрытие, хотя бы какой-то приют. Более надежный, чем деревянные избы, которые сметет порыв ветра, в чем никто из наших чародеев не сомневается. Я осматриваюсь, но лес вокруг смазывается в зелено-коричневые полосы, когда мы проносимся по старой, заросшей тропе. Когда мы вырываемся вперед, то видим большак, ведущий к столице, — наезженная, широкая дорога. От погони здесь было бы оторваться проще, чем от воющей бури, следующей по пятам. Но я знаю, что не все облако принадлежит ему, я ощущаю мечущуюся внутри ярость, какую-то волю. Если добраться до нее, может, и получится разогнать грозу? — Нам надо разделиться! — кричу я Скопе. Она мрачно мотает головой. — Я хочу посмотреть! — рявкаю я. — За кем оно погонится! — А если за всеми? — Тогда что мы теряем? Она не находится с ответом, но я ощущаю ее сопротивление, попытку удержать меня — не рукой и даже не словами; Скопа знает, что я сделаю как считаю правильным, что мы всегда идем той дорогой, которой хотим. Ее страхи не могут остановить меня, когда я — совершенно сумасбродно и опасно — бросаю коня в сторону, подстегивая его не поводьями, а жалящими мыслями. Краем глаза замечаю, как за мной скачет Князь, что предсказуемо, и Таволга… что заставляет меня сбиться. Понимая, что оставляю остальных на Жуланку, я все же должен довериться чародейке. Знаю, что она будет сражаться, чтобы выжить; загнанные звери опаснее всего. Пригнувшись от мелькнувшей вблизи лица ветки, я прислушиваюсь… Гроза тоже пытается разделиться, я ощущаю бурление колдовской силы у нее внутри. Похоже, мы заставили ее задуматься, замедлиться и ослабнуть, а это дает нам еще немного времени. Я замечаю, как в дорогу позади бьет яркая, ветвистая молния, и Жуланка тут же отвечает. Взрезает тучу, как раскаленный клинок. Я вижу отблески, когда силы сталкиваются, воздух гудит и идет волнами. Рядом Таволга захлебывается от переизбытка магии. — Осторожнее! — одергивает его Князь, когда студентик тоже тянет руки, призывая силу. Лошади волнуются, я заставляю их идти медленнее, чтобы Таволга не слетел с седла — держится он только чудом. Я замечаю, что пальцы трясутся, когда с них срываются искры, но не яркие, чистые, как у Льдинки; нет, они слетают, как вязкие смолянистые капли, язвенно-красные огоньки. Я стараюсь помочь, вдохнуть в него уверенность, прогнать страх, который отзывается из прошлого то насмешкой старшего брата, то окриком преподавателя, который следит за тем, под каким углом правильно расставлять локти при заклинании. Когда ты встречаешься с бурей, правила летят к чертям, но Таволга все равно в глубине души изумляется, что у него получается. Когда он в прошлый раз заклинал ветер, чтобы отогнать оголодавших иеле, чуть не надорвал ту струну, что внутри дрожит, и кровь заливала глаза и сочилась из десен. Князь поравнялся со мной, и я вижу, как побелели костяшки пальцев, сжимающих поводья. Хищное лицо его остается спокойным, но в глазах стоит то же отчаяние, что и у всех нас. Таволга за его спиной шепчет — не то молитву, не то очередное заклинание, — и слова срываются с губ вместе с каплями крови. От него тянет паленым, горьким, как от подожженной шерсти. Бедное животное под ним всхрапывает и косит глазом, чуя исходящую от всадника магию. Кони не любят колдовства, оно пахнет для них грозой и смертью, а сейчас их вокруг и без того вдоволь. Оглянувшись, Князь вдруг указывает вправо. Слежу за жестом и вижу то, что пропустил в лихорадочной скачке: старый каменный мост, горбатый, заросший мхом, перекинутый через овраг, на дне которого бежал ручей — сейчас загнивший, почерневший, жалкие его остатки среди высокой травы. Под мостом на той стороне темнеет провал — не то пещера, не то просто углубление. — Туда! — соглашаюсь я. Мы сворачиваем, едва не переломав коням ноги на осыпающихся камнях. Копыта стучат, и звук этот кажется мне оглушительным, словно кто-то бьет в землю, как в боевой барабан. Выбора нет: или забиться в укрытие, что нам столь ненавистно, или выбрать смерть, потому что ветер сорвет кожу с костей прежде, чем мы успеем закричать. Спешившись, Князь первым прячется под высоким мостом. На мгновение обрушивается страх, что мы сами себя загнали в ловушку, но я ощущаю, как нечто проносится над нами, скользя мимо. Значит, грозовой дух тоже не всевидящий, а может, его сбивает амулет из коры. Он погонится за нами, если выйдем на открытую местность, а в укромной норе не разыщет… Но прятаться долго мы не можем. Я замечаю, как Князь пытается успокоить лошадей, которым не нравится быть загнанными во тьму, под камень. Помогаю, укутав теплом-покрывалом. — Я постараюсь, — решившись, шепчет Таволга. — И что ты сделаешь? — Голос Князя звучит резко, но в этот раз он не пытается посмеяться над магиком, а напротив, волнуется. — Ты не умеешь молниями раскидываться — или я чего-то не помню? — Если бы мы сумели добраться… — ворчу я. Но серый шерстяной бок грозы слишком далеко, чтобы впиться в него клыками. А жаль… Я в замешательстве оглядываюсь, вдалеке слышу шорох воды, полившейся с неба. Крупные, тяжелые капли бьют по редкой листве. Стылый запах дождя мне вовсе не нравится — в лицо дышит холодом, словно заглянул в разрытую могилу. Слева доносятся раскаты заклинаний, которыми бьет Жуланка. — Пока они отвлекают, я постараюсь подчинить ветер… — предлагает Таволга, совершенно не уверенный в своих словах. — Если сделаешь, я тебе хоть весь Университет куплю, — рычит Райко. Он огрызается, когда злится, и я вполне могу разделить его бессилие. Прислоняюсь рядом, теперь спокойное течение магии распространяется не только на присмиревших, сонных коней, но и на испуганного Князя. Он неловко усмехается, шепчет, наклонившись к уху: — Я вообще-то с детства молний боюсь, только не говори никому. — Зачем рассказываешь тогда? — Чтобы ты вопросы свои глупые задавал, заткнись, — шипит Князь. Мы наблюдаем за Таволгой. Я могу только подтолкнуть его, придать уверенности. В такие мгновения особенно досадливо ощущается мое неумение, роль всего лишь наблюдателя рядом с отрядом. Таволга должен сам сплести крепкое заклинание, чтобы в нем, как в крепкой рыболовной сети, запутался дух грозы. Он начинает медленно, я ощущаю, как ток сил гудит в его руках. Поднимая ладони, он чуть втягивает голову, как будто думает, что на него сейчас упадет гнев грозы, но этого не происходит, и Таволга начинает шептать. Голос рокочет, нарастает, как вой бури. Я помню, как в прошлый раз он резко двигал руками, чтобы подчинить ветер. Сейчас Таволга учитывает ошибки и старается не торопиться. Когда око бури находит его, наконец, я пытаюсь сдержать ярость, чтобы у Таволги было время ударить. Лицо овевает ветром, мокрым и холодным, и я зажмуриваюсь, пытаясь хотя бы в черноте найти спокойствие, попытаться устоять и удержать остальных. Я слышу чистый звон магии Таволги, который на мгновение разгоняет тучи, пронзая их, и только после этого я открываю глаза — и на нас льется солнечный свет. Почувствовав, что гроза рассеивается, с другой стороны атакует Жуланка, я вижу, как огненные сгустки врезаются в тучу, разбивая ее, шипя дымом… Таволга вздрагивает, взмахивает руками заполошно, обдувает, как будто обожженные. Чернильная чернота покрывает пальцы… нет, он ведь пишет карандашом, и это не похоже на блеск грифеля… Странно, но радость от того, что мы вырвались, пусть даже ненадолго, накрывает меня. — Филипп? — Там… там было что-то, — вяло, медленно выговаривает Таволга, — оно посмотрело на меня. Не как та чернота, вечная, как небо, а нечто иное… Один из его слуг или… вернее сказать рабов. Может, он тоже когда-то был колдуном? — На время мы оторвались, — предполагаю я. — Кажется, амулеты все еще помогают, — мимолетно прикасаюсь к кусочку коры на бечевке, ощущая приятное тепло, — ты молодец… Таволга, что с тобой? Он всхлипывает, сгибаясь пополам, прижимает руку к груди. Издалека я волчьим слухом различаю, как приближается остальной отряд: похоже, благодаря Жуланке они смогли справиться. Но, когда я обращаюсь к Таволге, касаясь его чувств, на меня обрушиваются боль и отчаяние, кипящая злость, обида и такой уязвимый, детский страх… Потянувшись к нему, я все же с силой отнимаю руку Таволги, прижатую к груди. Бережно закатываю рукав, слыша, как он стучит зубами в лихорадке и скулит. Черная гниль поднимается от запястья выше, струится по венам. Я замираю, не отваживаясь смотреть на лицо Таволги… Филиппа, мальчишки, который умирает прямо у меня на глазах. Из угла губ течет что-то густое, темное. Может быть, кровь. Оттолкнул Флавию, спас. Решил сыграть в героя. Теперь в нем мечется испуганной птицей сожаление. Уверен, если бы ему позволили вернуться во времени, то он бы переиграл, отменил сиюминутное решение, но поделать уже ничего нельзя. Заглядывая в его душу, я вижу, как глубоко пробралась гниль. Это не проклятие, медленно меняющее человека, подчиняющее его желания, вплавляющееся в мысли; нет, трупный яд, густой, тяжелый запах смерти. Таволга пытался победить, сдержать его, выжигая магию в венах, но этого недостаточно, и скоро чернота доберется до сердца, а оттуда — до сияющей души. — Все будет хорошо, — торопливо произношу я, потому что так принято говорить. — Филипп? Мы почти на месте, если там найдем лекарство… Непременно что-нибудь придумаем! Он мотает головой, беспомощно улыбнувшись, влажные волосы падают на лоб, кажутся темнее. Как будто чернота проливается в каждую часть его тела. Отрава пробирается внутри, задевая внутренние органы. Я ощущаю режущую боль под кожей, гляжу, как впадают щеки, будто на уже мертвом лице. — Нет, ты должен… Юрай, пожалуйста, — закашлявшись, он тянется ко мне, впивается в плечи с неожиданной силой. — Знания, — шепчет Таволга. — Это важнее меня, важнее… нас всех. Если вместе с душой ты можешь сберечь то, что я собрал… запомнить, передать… — Ты не можешь меня о таком просить! — резко бросаю я. Попытался бы оттолкнуть его, если бы не знал, что Таволга упадет. Я не хочу, чтобы он падал, чтобы умирал, чтобы ложился на эту чужую землю, которая не умеет ничего, кроме как убивать. Голодом сводит горло, мы тянемся к нему, уже чуя погибель. Жертву, отданную добровольно, как раньше… Вспоминаю, как мне тяжело было находиться рядом с телом Лиса, из которого хотелось вытянуть, выгрызть душу, но сейчас в сотню раз сложнее, потому что Таволга с надеждой смотрит на меня. — Так нельзя! — повторяю я. — Мы справимся, ты же сам колдун, неужели нет способа… заклинания, щита… Таволга хочет что-то сказать, но хватается за горло, словно там что-то двигается, ползет, цепляясь за влажные стенки, и на его лице проступает настоящий ужас. И мы оба знаем, что поделать ничего нельзя. Я не хочу его слушать. Обернувшись, я сталкиваюсь с Райко, который медленно поднимает винтовку. Бесполезная железка во время погони, она превращается в грозное оружие, и я, замирая под прицелом, понимаю, что не смогу защитить Таволгу, если попытаюсь. — Он может быть опасен, — спокойно говорит Князь; он не кажется ни веселым, ни охваченным охотничьим азартом, как обычно бывает. Я теряюсь в ледяной пустоши. — Юрек, уйди с дороги. Пожалуйста. Мне не доставит удовольствия в тебя стрелять. Я узнаю тот же холод, который просыпался в Жуланке, которая рассказывала о том, что прикончила одного из своих людей, почти обратившегося в стригоя. Но мне известно мнение Жуланки о наемниках, с которыми она ходила за Грани, а для Князя все иначе; ему же нравится Таволга… В отчаянии я ищу в нем те нити, связывающие его с мальчишкой, но наталкиваются на преграду его уверенности, когти скрипят, съезжая вниз. Таволга сползает на землю, и я вижу, как перекручиваются его суставы, но он все равно тянет руку к горлу, сжимая на нем пальцы… Что-то двигается под кожей, скользит в нем. Чернотой истекают рот и глазницы, превращаясь в блестящую маску. Пальцы с хрустом проминают гортань, будто переспелый плод, и оттуда, из тьмы рта, вырывается крик, который превращается в долгий, свистящий шепот, шум леса, голос Грани. Таволга все меньше походит на человека: его тело вытягивается, конечности не гнутся, как сухие ветки, а кожа лопается на спине с тихим, влажным треском. Из прорех течет кровь, сочится тот же липкий мрак, что залил его лицо, который пытался переделать, исказить нас. — Юрай, кто-то из нас должен!.. — кричит Князь. Он уже сомневается, что способен уничтожить это существо. Я не могу рисковать им; не могу потерять еще и его. Стая бросается вперед, мы нападаем, вгрызаясь в гнилую плоть. Это создание, похожее на молодое насекомое, еще покрытое слизью, с хрустом ломается под тяжестью лап. Хитиновые пластины еще мягкие, и они проминаются, как яичная скорлупа, обнажается серое, дымящееся нутро, пронизанное сетью черных сосудов. Слизь обжигает пасти, кислая, с привкусом железной человеческой крови, но мы не останавливаемся. Рвем, выдираем куски, давясь и захлебываясь, голод, проснувшийся в нас, не утолить ничем, кроме мерцающей души, скрытой в груди. Все еще живой. Когда я открываю глаза, то вижу, что Князь протягивает мне руку, чтобы помочь подняться. Воспоминания вихрятся в голове, растревоженные, и я понимаю, что вместо Райко думал увидеть Дариуша, и… они похожи, слишком яркие и самоуверенные, и любовь к ним иногда может быть ранящей, как и к всякому, кто лучше тебя. Я с усилием загоняю эти воспоминания и чувства глубже, прячу, хотя это жестоко. Повернувшись, я замечаю Флавию, которая с испугом смотрит на тело Таволги, прижимает руку к груди, словно у нее там отзвуком болит. Когда смотришь на нее, будто бы свет преломляется, рассыпается разными оттенками, и я догадываюсь, что Таволга не говорил ей — просто боялся! — как сердце замирает, как трудно становится связать мысли. Это чувство меркнет по сравнению с моей преданностью Скопе, поэтому я с легкостью могу его отделить, но мне становится жаль: Таволга, мальчишка, лежащий на земле, считавший, что он не достоин… и так и не проронивший ни слова. Я мог бы быть на его месте; Юрай мог бы. — Юра-ай? — опасливо тянет Князь, который ближе всего ко мне. Остальных он сдерживает, подняв ладонь, чтобы не приближались. — Это я. Все хорошо… если не считать… — Я взмахиваю рукой. Не оборачиваюсь. — Не говори им, — прошу я шепотом, чтобы только он услышал. — Про то, что я забрал. Почему-то пожрать душу Таволги кажется преступлением. Убить друга, соратника — это случается за Гранями, когда проклятия в ком-то становится больше, чем человечности. Но мы — другое дело; мы забираем то, что нам принадлежать не должно, и разве в этом я лучше божества в столице?.. Несчастные, растерянные мысли прерывает Скопа, которая спешивается и оказывается рядом, чтобы заключить меня в объятия. Она счастливо вздыхает, утыкается в волосы. Мягкие, чистые — я всегда так оборачиваюсь в человека. Возможно, хочу казаться лучше для нее, но это ведь неправда… Скопа поднимает лицо, заставляя посмотреть в потемневшие от тревог и от проклятия глаза, и цепочкой тянет поцелуи по щеке, по выступу скулы, к переносице, чтобы спуститься к губам и так прижаться, тихо выдохнув. Она не оглядывается на изломанное тело Таволги, и я благодарен Скопе за то, что не следует никаких расспросов. — Как же мы… никто не заметил! Становится ясно: она не винит меня, потому что себя корит за то, что недоглядела. Как будто Скопа не знает, что проклятие будешь до последнего скрывать, чтобы никто не догадался: если рассмотрят в тебе чудовище, конец истории предсказуем. Мы с ней прятались на виду, а Таволга… — Слишком быстро, — хриплю я. — Его отравила та чернота, и он не смог ей сопротивляться… Нет, магия, — прикрыв глаза, я сосредотачиваюсь на ясной мысли. — С помощью колдовства внутри он мог сдерживать тьму. А потом… она в нем кончилась, и преграды не осталось. Надеялся дотянуть до убежища Аргентари, где могло скрываться лекарство? Или просто испугался? В любом случае Филипп должен был знать, что ему опасно тратить слишком много силы, чтобы его внутреннюю защиту не надломила голодная чернота… Он выбрал спасти нас. — Мне жаль, — говорит Скопа, догадываясь, что мне пришлось сделать. Прикончить его, пока он не кинулся на нас… Беспокойство съедает ее изнутри: мы лишились чародея. Прислушиваясь к себе, я могу найти обрывочные знания; как и в случае с памятью Юрая, что-то утрачивается, просыпается сквозь сито волчьих зубов. Но во мне от этого дара не появилось, это все равно что прочитать учебник по магии: выучи его хоть наизусть — творить заклинания ты от этого не научишься. Добравшись до тела Таволги, я забираю книжку с заметками, которая лежит в истлевшей одежде, и в этот раз никто не смотрит на меня так, как глядели на Князя, общупывающего тело Аргентари. Напротив, Льдинка бледно улыбается, а Флавия кивает, словно мы о чем-то договорились.

***

Пригород столицы выглядит опаснее, чем какое бы то ни было место, встреченное за Гранями. Я ощущаю существ, которые бродят там, и не могу даже представить, сколько дивьих блуждает рядом, ускользая от нашего чутья. Мы не следуем по широкой дороге, ведущей прямо к столице, которая, несмотря на пробившуюся траву и разросшийся кустарник, была бы удобнее всего. Опасаемся, что из-за открытой местности божество найдет нас. Несколько раз Князь отстреливал тени, появлявшиеся между деревьями, но мы не знаем, правда ли они собирались напасть или шли, не обращая внимания на притихший отряд. — Здесь все… очень неразборчиво, — говорит Флавия, снова вертя карту — этот жалкий клочок бумаги, все, что осталось от ее деда. Ее мрачность и неразговорчивость напоминают мне о нашей встрече, о том, как мы везли ее к Грани; тогда все было гораздо проще. — Но я бы сказала, что знаки указывают на восточную часть города. Мы можем кое-как разобраться в направлениях, потому что вверху карты есть старый эльфский символ, обозначающий «море». Аргентари надеялся, что тот, кто пойдет по его следам, будет обладать достаточными знаниями, чтобы расшифровать это послание… Была ли это защита от случайных наемников, которые могли бы обнаружить тело? Мы не знаем, в каких обстоятельствах он это писал… — Я не виню тебя. Я поднимаю глаза от карты, в которую напряженно вглядывался, надеясь, что хотя бы в памяти Таволги окажется что-то полезное. Встретившись взглядом с Флавией, я испытываю сильнейшее желание отвести глаза, смущение захватывает все, но я стараюсь собраться. Я должен помнить, кто я; если бы я только знал… — Я понимаю, что это нужно было сделать, я видела… что с ним стало, — опустив голову, произносит Флавия. — Моей вины тут больше. Не нужно было подходить, и тогда не пришлось бы… Это должна была стать я. И я лишь задумываюсь, что жизнь несправедлива. — Жизнь — полное дерьмо, — откликается Жуланка, которая обходила разбитый на опушке лагерь, чтобы начертить защитный круг с извивающимися рунами снаружи. Ее тщательность объясняется тем, что она охвачена ужасом. Стоило бы успокоить это чувство, чтобы она не ошиблась ненароком, но я со странной усталостью, которая ощущается как тяжесть, отступаю. Сегодня им придется справляться самим. — Никто тебя не обвиняет, — повторяет Жуланка с такой силой, как будто злится из-за того, что я этого не понимаю. — Но лучше бы тебе сходить и присмотреть за атаманшей, — понизив голос, говорит она. — Скопа не в себе после мальчишки, а Грани любят пользоваться нашими уязвимостями… И здесь проклятие сильнее, я чувствую. Она права, мне не стоит оставлять Скопу наедине с ее переживаниями. В отличие от других, она в настоящей опасности. Следуя за ней, я миную Князя и Льдинку, о чем-то негромко разговаривающих, пока они стоят в дозоре. Скопа отходит в сторону, к деревьям, но замирает там, о чем-то размышляя или прислушиваясь; я бы предпочел первое, потому что второе означает, что там нечто можно различить… Шепот ветра напоминает о ярости неба. — Все хорошо? — спрашиваю я Скопу, наталкиваясь на темный взгляд. Проклятие снова душит ее, но только сейчас у меня появляется возможность поймать ее руку и передать капли живительного тепла. Скопа качает головой, показывая, что не знает, о чем говорить, и я соглашаюсь молчать, и мы стоим, укутанные тоской, пока сила перетекает к ней через соединение пальцев. Мне хочется что-то сказать, важное, необходимое, чтобы показать, что я люблю ее и забочусь о ней, но странная слабость нападает на меня, неряшливой паутиной запутывая мысли, и в глазах темнеет.

***

Когда я прихожу в себя, то лежу на земле, окруженный отрядом. Ближе всего Скопа, которая держит меня за руку и бережно гладит по волосам. Я резко поднимаюсь, страх просыпается прежде меня: что случилось, на нас напали? Это вражеские морои, духи, а может, каким-то образом прикосновение к отравленной трупным ядом душе Таволги заразило и меня? Но они смотрят на меня не с заслуженной долей подозрения, а с непривычной жалостью, и это не позволяет мне задавать вопросы, что-то требовать. Я жду, когда кто-то произнесет приговор… — Больше всего это похоже на сильное переутомление, — заключает Льдинка, которая стоит надо мной и одаривает меня суровым взглядом. — Постоянный недосып, недоедание… — Херня это все, — огрызаюсь я, сразу поняв, почему все с такими сердобольными лицами стоят. Пытаясь подняться, я снова ощущаю мягкую, коварную слабость, которая незаметно овладевает человеческим телом, и Скопа подхватывает меня. — Все со мной хорошо, я не могу… заболеть! — Ты выглядел хуже трупа! — вмешивается Райко, используя заботу и страх как острый клинок, который можно всадить мне в сердце, чтобы окончательно уничтожить. — Не знаю, ради чего ты себя так доводишь… — Ради вас! — Может быть, тебя кто-то просил? Я такого не припомню! — Если бы не я, вы бы умерли уже десяток раз! Я должен… — Ничего ты не должен, — с ошпаривающей злостью говорит Князь. — Ты и так многое делаешь, так еще и тратишь силы на проклятие Еленче, и вообще!.. — Уймитесь, — останавливает нас Скопа. — Юрай, ты же не был уверен, как это на тебя повлияет? — Под ее тяжелым взглядом я согласно мотаю головой. — Ладно, ладно… значит, в ближайшее время ты не несешь дозор и не отправляешься на разведку. Если тебе станет плохо там, кому из нас будет лучше? — настойчиво говорит она. Я неохотно киваю. Ответ приходит сам собой: здесь я на чужой земле, вдали от места, где мы охотились, поэтому не черпаю силу из Грани вокруг. Так же, как около черных башен и пограничников я чувствовал слабость, из-за которой отряду удалось быстро меня обезвредить. К счастью, эта мысль приходит не голосом Таволги, иначе я бы и вовсе сошел с ума. Они должны ненавидеть меня — именно меня, не нас, потому что решение принимал я, потому что я спустил стаю на мальчишку. Прощение кажется слишком легким, а потому незаслуженным. Я обязан все исправить, присмотреть за ними… Я должен сделать даже больше, чем обычно, но мне не позволяют. — Ты останешься здесь, а я пойду на разведку, — предлагает Жуланка, словно это какая-то мелочь. — Давайте не спорить зазря: меня вам не жалко. — Дело не в жалости, — дрогнувшим голосом говорит Флавия. — Откуда нам знать, что ты не присвоишь работу моего деда? Чародейка могла бы разобраться в заметках Аргентари, если он что-то подобное спрятал. С интересом поглядев на сжавшую кулаки Флавию, Жуланка подходит ближе, нагнув голову. — Бежать мне все равно некуда, — напоминает она. — Повторить судьбу твоего родственника мне не улыбается. А если я захочу безопасно миновать Грань, мне придется прикончить кого-то из вас, так что мы в любом случае еще свидимся! — Только не нужно этих угроз, — морщится Скопа. — Нам ничего не остается, кроме как довериться Юлии. Сухо кивнув атаманше, Жуланка все же испытывает нечто вроде тихой благодарности. Я тоже не могу найти в ней черноты предательства, но если она сама верит, что не обманывает нас, а действует по своему усмотрению… Разве не так думал Лис, который работал на нее? — Юрай, тебе лучше полежать, — шипит Скопа. — Я хотел… не знаю, быть хорошим человеком, — признаюсь я; пальцы терзают тыльную сторону другой ладони, царапают, вонзаются ногти, которые роговеют когтями. — Ну, тогда ты не тот отряд выбрал! — рявкает Князь. Он злится теперь. Он не хороший, а я — не человек. Становится смешно; ну что же, теперь обнимемся и вместе нахер пойдем. — Князь прав, здесь таких нет, — тихо говорит Скопа, несмотря на брошенный в сторону Райко укоризненный взгляд. — Мне приходилось убивать… на войне, да, у нас было оправдание: их власти хотели захватить Грани и разбогатеть на них, а наши не желали прибыли лишаться. Но, думаешь, я никогда не размышляла, что по ту сторону столько же юных и наивных, а может, даже не понимающих, во что они ввязались? Я стала младшим командиром, могла позволить себе школу, потому что моему отцу платили за все, чего он лишился, но я по себе знала, каково простолюдинам, которым больше некуда пойти, кроме как в место, где тебе велят погибнуть во имя родины… такие, как я. Среди нас нет хороших, Юрай, — заключает она. — Но я не думаю, что ты поступил плохо. Лишить жизни друга — плохо? А оборвать его страдания — хорошо? Что делать с последним желанием, которое не стоило бы нарушать, но которое тяжелым грузом ложится на мои плечи? Таволга говорил… он и сейчас верит, что за Гранью все наоборот. Аномалии отраженного мира. Быть может, в этих землях я самый достойный из людей. Но я в это не верю.