XVII. Потемневшее серебро

Когда человек понемногу появляется из зарослей, словно тень, наливающаяся чернотой постепенно, Флавия отрывается от нас и бежит к нему. Торопится, не боясь споткнуться. Меня захлестывает ее радость, такая легкая, детская, как будто взлетевший с летнего поля пух одуванчиков. Я знаю, что она отчаялась уже найти деда, потерявшегося за Гранями, и с каждым днем убеждалась в том, что ее собственный поход не имеет смысла, однако теперь она смотрит на его лицо, заросшее черной с проседью бородой, и улыбается — так, как мы никогда не видели. Я могу сказать, что тоже рад: это значит, что мы не обглодали кости Аргентари, как многие другие. Как будто это может уменьшить тяжесть осознания… Однако что-то не так. Аргентари останавливается, чтобы взглянуть на Флавию, и его лицо ничего не выражает, пустота, слепок… нет, слепой взгляд. Он как будто отвык видеть людей. А я не могу не подметить, как они похожи, вылеплены почти одинаково. По этой оторопи я догадываюсь, что он ушел из дома слишком давно, чтобы узнать лицо девушки, и мне становится щемяще ее жаль. Флавия была готова сама погибнуть или измениться из-за Грани, чтобы найти его и — угадываю это среди всколыхнувшихся мыслей — увести домой после всего, что довелось пережить. Мне хочется, чтобы Аргентари увидел что-то родное в ней, но он молчит. Пытаясь прочитать его, я наталкиваюсь на стену, которая тревожит меня. Однако похожее я совсем недавно переживал с Вороном, старательно прятавшим свои чувства и намерения; возможно, чародей, достигший высот в своем деле, способен приглушить ощущения, спрятать переживания от духолова? Это всего лишь врожденный дар, сравнимый со знахарством Льдинки, но не с высшим искусством, времени отточить которое у Аргентари было много. — Как он нас нашел? — огрызается Жуланка. Она насторожена, точно зверь, почуявший рядом хищника покрупнее; мы оба испытываем на плечах грозовую тяжесть его магии. Таволга тоже бледнеет. — Амулеты студентика больше не работают? Почему мы не заметили? — Он мог найти обычные следы, — предлагает Князь, указав на землю, под наши ноги. — Надо признать, мы не очень скрывались. — Не думали, что здесь найдется следопыт, — соглашается Скопа. — Твари обычно не настолько разумны… Однако ему не составило труда нас отыскать по отпечаткам или чему бы то ни было. Гораздо больше отряд волновало божество, чем то, что на нас может наткнуться блуждающий тут чародей. А ведь мы единственные люди, которые зашли за преграду, кроме Аргентари, поэтому было вопросом времени, когда мы столкнемся, — если он тоже здесь. Ветер снова шуршит в кронах деревьев. Где-то далеко, у самого края слышимости, раздается низкий, утробный вой — не волчий, не человеческий, нечто среднее, рожденное этой больной землей. Не хочется выяснять. — Господин Аргентари, — подходит к нему Скопа. Нужно соблюсти ритуалы, проявить вежливость. — Я атаманша этого отряда, меня зовут Скопа. Мы разыскивали тебя… сначала по приказу Университета, а потом — надеясь, что найдем ответы на некоторые вопросы. — Мое имя вы, значит, знаете, — скрипуче отзывается чародей. Он выглядит не старше Лиса, только его голову почти не тронула седина, белые отметины остались только на бороде, как будто ее припорошило серебром. Возраст виден в морщинах у рта и на лбу, во взгляде, когда темные, беспросветные глаза встречаются сначала со Скопой, а потом и со всеми остальными. Мне любопытно, сможет ли Аргентари распознать нечто необычное во мне; я давно уже не сдерживаю стаю, позволяя силе клубиться вокруг, — так мне удобнее присматривать за отрядом. Однако Аргентари без особого интереса осматривает меня, принимая за одного из бойцов, а куда большего внимания удостаиваются Таволга и Жуланка по обе стороны от нас с Князем. Уверен, даже старый чародей не думает встретить разумное создание из-за Грани. Не знаю, хорошая это или плохая новость. Пока я терзаюсь, Скопа с чародеем обмениваются любезностями. — На самом деле эта девушка помогла нам, без нее мы бы не зашли так глубоко, — поясняет Скопа, указав на онемевшую Флавию, которая царапает ладони ногтями, снимая кожу. — У нее были нужные карты, и она подозревала, что ты отправился в Запретный лес, а потом дальше, за первую Грань. — Ты достала мои старые заметки? — наклонив голову, уточняет Аргентари. — Да! Я дочь твоего сына, меня назвали в твою честь, — выдавливает Флавия. Больно, больно, а еще тяжелее обида, которая приковывает ее к месту. — Я прочитала, что скоро мир закончится. Мне нужно было убедиться, правда ли это… — А-а, старые расчеты, — кивает Аргентари. Похоже, разговор об этом его увлекает куда больше, чем напоминание о семье. — Я немного поторопился. На самом деле эльфские заклинания доказали свою полезность, они оказались устойчивее, чем я полагал. У них было время изучить черную кровь, пролившуюся перед падением. А потом продвижение проклятия замедлилось, что я называю… природным сопротивлением. Что Университет хотел от меня? — внезапно, перестав разговаривать как бы сам с собой, спрашивает Аргентари. — Допросить, а может, и убить. Мне был дан приказ только привести тебя к ним, стараться доставить живым. У нас возникла небольшая путаница с твоей внучкой… Но вот мы здесь, — спокойно отвечает Скопа. — Мы тебе не враги, клянусь. Некоторые вещи… изменились. Однако я знаю, кто ты такой, и понимаю, насколько важен для чародеев по ту сторону. Они боятся знания, которое ты можешь принести. Нет. Они боятся, что он сумеет прикончить Грани. Я знаю, что больше всего Скопе хочется отвести его подальше и задать вопросы про исцеление от власти Грани, однако на глазах у всех Скопа не хочет это делать. Что же ее сдерживает? Спасение настолько близко, руку протяни! Понимаю, насколько это важно для Скопы, однако она боится показаться слабой перед остальными. — Мы считали, ты можешь остановить проклятие, — вмешиваюсь я, чтобы помочь ей. — Вылечить всю эту землю. Это и правда возможно? — Вероятно, — уклончиво отвечает он. — Но мы можем попробовать? Что для этого нужно? Он снова глядит на меня, возможно, пытаясь понять, почему я так горю желанием спасти погибшее королевство, в котором никогда не жил. Даже если вылечить Грани, вряд ли эльфы сюда вернутся… Они останутся мертвыми, с волчьей полнолунной тоской понимаю я. Навсегда — лишь погостом, землей чудовищ. На кладбище вырастет только яд. — Если ты даже не уверен, зачем было уходить так далеко, без надежды вернуться? — обвиняюще произносит Флавия. Она догадывается одновременно со мной, или я подсматриваю решение в ее голове, кто знает; но тут ее осеняет: у Аргентари не было пути к отступлению. Даже если он смог перейти, пожертвовав кем-то, как нам пришлось сделать с Вороном, то обратно он уже не мог возвратиться, не разнеся в клочья первую Грань. Он знал, на что идет. Я чувствую, как внутри Флавии что-то надламывается, беззвучно трескается. Ее пальцы замирают, перестав мучить ее же саму. Она ждала совсем другого. Конечно, не семейных объятий, это было бы слишком наивной мечтой. Я осознаю, что все это время не находил в ее памяти никакой теплой искры между ней и дедом, они чужие люди. Может быть, она надеялась увидеть хотя бы узнавание в его глазах — надежду, радость от того, что его отыскали, не позабыли. Но перед ней стоит человек, для которого мир по ту — человеческую — сторону Граней перестал существовать. Заклинание спасало его от старости и, возможно, от внимания падшего божества, делая жизнь здесь почти что безопасной, сносной для путешественника, но все равно эта земля изменила его. Иначе, чем остальных. — Для начала, — произносит наконец Аргентари, и голос его звучит так, будто он читает лекцию в университетской аудитории, а не стоит посреди мертвого леса, окруженный горсткой безумцев, рискнувших зайти за Грань, — нужно понять, что проклятие не однородно. Оно… проросло, стало частью здешней почвы, воды, самого воздуха. Я смотрю на его руки, на пальцы: длинные, с въевшейся под ногти грязью, с побелевшими шрамами на костяшках. Выглядит так, как будто он долго рыл землю в поисках того, чего не следовало тревожить. — Эльфы запечатали это место, — продолжает он, не глядя на нас. — Оставили здесь свою скорбь, гнев, все ужасные неудачи, даже свою магию — все, что не смогли забрать с собой. Магия, лишенная носителя, ищет форму, хочет воплотится. И она нашла ее в самой земле, в тварях, что здесь плодятся, в деревьях… Его увлеченная речь что-то накаляет у Флавии в груди. — Твой сын умер, думая, что ты бросил его, что ты не счел нужным даже попрощаться! Когда ты возвращался из путешествий, то закрывался у себя, и я видела тебя только по пути в мастерскую, куда мне не дозволяли ходить, издалека! — срывается Флавия. — И теперь ты стоишь здесь и говоришь о какой-то магии… Как будто мы не существуем! Аргентари замолкает. Его лицо, изрезанное морщинами, кажется слишком неживым, будто он давно утратил способность переживать что-то, улыбаться или злиться, потому что долгое время провел наедине с собой. Когда он наконец заговаривает, его голос звучит тише, чем прежде: — Ты права, — говорит он. — Именно поэтому я здесь, я хотел понять, с чем людям придется столкнуться, если придет их черед. — Не время ссориться, — просит Скопа, и Флавия с разочарованием отступает. — Мы здесь как на ладони, может, лучше укрыться? Он кивает. Я подмечаю, что Скопа ведет чародея не в дом эльфского колдуна, из которого мы выбежали и который ближе к этой околице, а в наше временное прибежище на другом краю деревни. Аргентари ступает тихо, почти неслышно, оглядывается по сторонам — не хочет попасть в ловушку. Это взаимно: взгляд Князя прикован к нему, в руках он держит винтовку. В решительности Райко я не сомневаюсь, и все же я шепотом напоминаю, что Аргентари нам необходим, удерживая его от безумных решений. — Странно он себя ведет, — говорю я, поравнявшись со Скопой. Хмурая, надломленная Флавия провожает старика к дому. — Если знает, как вылечить это проклятие, то почему бы сразу не сказать? — Считает знание способом обеспечить себе безопасность? — предполагает она, прикусив нижнюю губу. — Он наверняка думает, что это все еще может быть ловушка Университета. С чего бы ему нам поверить, если он даже свою кровь не признает? Пока нам что-то нужно от него, мы его не убьем, расчет простой! Будь он хоть сто раз колдун, нас больше, поэтому он бережется. — Мы не можем тратить время, — оборвав ее, вмешиваюсь я. — Мы здесь слишком близко к нему, поэтому я боюсь, что проклятие может стать хуже. — Может. И становится, — помедлив, сознается Скопа. Я обреченно ворчу: и потому что ей плохо, и потому что она скрывала это от меня. — Мне хочется идти вперед, даже если я не смогу шагать — ползти, и я, кажется, знаю, куда нам нужно. В сторону тех шпилей, в город. Как будто что-то зовет меня, но в этот раз оно не притворяется моими близкими, солдатами или еще кем-то; наверное, понимает, что мы знаем. И я не могу описать его голос, я никогда подобного не слышала… Мне хочется выступить вперед, но умом я понимаю, что не должна мучить отряд, иначе мы все погибнем. — Я могу тебя привязать, чтобы ты не ушла, — предлагаю я. Некоторые люди не могут управлять собой, слыша зов Грани, и покидают дома. Издерганная, взволнованная Скопа и правда выглядит так, словно вот-вот бросится в лес, чтобы добраться до источника этого проклятия. — Куда? — Ну, могу к себе, — неуверенно говорю. — Какая прелесть. — Тебе не нравится? — уловив издевку, спрашиваю я, беру ее за руку. — Конечно, если придется драться, то будет не слишком-то удобно… — Люди предпочитают кольца, а не оковы. Заключаю, что просто приглядывать будет достаточно. — Знаешь, я ему не доверяю, — прямо говорю я, стараясь не показать, насколько невозможность проникнуть в чужие чувства обезоруживает меня: странно думать, что остальные живут так постоянно, полагаясь лишь на домыслы. — Доказать не могу… Даже с даром духолова. Но я не думаю, что он хочет помочь. — Или тебе не хочется, чтобы он помогал? — хмурится Скопа. — О чем ты? — Если проклятия не станет, мне не понадобится твоя сила. Не думал… об этом? Я подавляю желание заворчать по-волчьи: — Я хочу, чтобы ты исцелилась! Я просто не готов довериться случайному чародею, который вышел из леса. Да, должно быть, я странный! — Это может быть мой единственный шанс, — приблизившись, шипит Скопа. Я с болью заглядываю в ее душу, сознавая, что она слишком напугана, чтобы всмотреться в Аргентари, чтобы вспомнить, что за Гранями никому не стоит доверять. — Если бы он хотел убить нас или принести в жертву, чтобы выбраться, он бы уже это сделал! — Или хотел проверить, что мы из себя представляем, прежде чем начинать битву. Я просто предупреждаю, — твердо говорю я, — что буду внимательно за ним присматривать. Выбранная для ночлега изба уже кажется слишком тесной, но колдуну находится угол, он устраивается на лавке, уступленной ему Скопой, а Флавия неохотно протягивает деду несколько сухарей. Однако, когда он принимает пищу, девушка все равно перебирается на пол к Таволге, которому больше доверяет, и наклоняется посмотреть, что он тихо рисует в книжице. Наблюдая за Аргентари, я впервые задумываюсь, как же он многие годы существовал за первой Гранью, чем питался? Я не чую поблизости дичи, звери не выдержали этого густого воздуха и невыносимой тяжести проклятия, их кости в земле или бродят бесцельно, лишившись сгнившей плоти, а птицы не залетают так далеко, словно что-то разворачивает их. Питаться травой и варить похлебку из коры можно, если не боишься Грани, но долго ли ты протянешь на таком? Воды ядовиты, полны отравы проклятия, и редко когда удается найти чистый ручей. Аргентари, однако, не выглядит изможденным. Крепкий человек, с широкими плечами. И, хотя оружия на его поясе нет, за исключением небольшого, явно ритуального кинжала, не сомневаюсь, что он мог бы и с голыми руками сразиться. — Мы встречались с Драконом, — рассказывает Скопа, наблюдая за ним. — Он все еще жив? — откликается спустя время Аргентари. — Собрал вокруг себя людей, которые зовутся Балаурами. Занятно, что, если бы не вмешательство Аргентари и его чудесного колдовства, проклятый Дракон так и остался бы всего лишь обезумевшим стригоем, — может быть, он прибился бы к одной из стай, как та, с которой мы недавно сразились, а может, блуждал бы поблизости от Грани, подстерегая незадачливых наемников, еще не знающих об опасностях этой земли. Никаких деревьев, увешанных выпитыми телами, никаких разбойников, грабящих случайных путников. Знал ли Аргентари о последствиях? Но он, конечно, не пророк… Сторожить ночью я отправляюсь первым, но за мной идет Жуланка. Сначала мне кажется, что она вышла по нужде, но чародейка озадаченно оглядывается и поводит плечами, когда оказывается на свежем воздухе, словно сбрасывая тяжесть взгляда. На мгновение запрокидывает голову, чтобы посмотреть на звезды и усмехнуться, выдохнуть облако пара в студеный воздух. Она скалится звездам в лицо. — Он мне не нравится, — без обиняков заявляет Жуланка. Стоит, скрестив руки на груди, и я, глядя на ее строгое лицо с четко очерченными скулами, испытываю краткую радость из-за того, что эта тревога — не моя выдумка. Не сожаления, что кто-то другой спасет Скопу. — Твоя атаманша будет прыгать вокруг него на задних лапах, надеясь на исцеление, поэтому никогда не согласится испытать его. Знаешь, как я привыкла проверять кого-то за Гранями? Огнем и серебром — твари боятся их. А я думаю, здесь все нечисто. — Я думал примерно о том же, — киваю, не обращая внимания на слова, только на суть, что в них прячется. — Даже ты больше похож на человека, чем Аргентари. Это можно считать похвалой. Ухмыльнувшись, я потираю шею. — Не знаю. Да, мне он тоже не нравится, но мы не должны… делать преждевременных выводов. Юлия, ты слишком строга к нему… — говорю я, во многом обращаясь не к ней. — Он многие годы оставался один, среди чудовищной земли, — кто после такого не повредился бы умом? А то, что он не любит собственную внучку, совсем не редкость для людей, разве я не прав? — Ну, с этим-то все ясно, это как раз вызывает у меня меньше всего подозрений, — кивает она, возможно, подумав о чем-то своем. Однако тревога не рассеивается, когда она снова произносит: — Он магическим образом появился, хотя до этого мы не находили никаких следов? Здесь все мертвое, а он разгуливает как ни в чем не бывало? И никто из нас не может проверить, действительно ли это Аргентари, потому что никто с ним не встречался прежде — даже Флавия толком его не знает. Должен признать, она повторяет мои опасения, и притом — весьма настойчиво. Заглядывая в ее душу, я сознаю, что больше всего Жуланка боится за свою шкуру, и ей не нравится, что мы впустили чужака в дом, предложив ему разделить еду и постель. Возможно, поэтому она не остается в избе, выбрав сторожить? Считает, что снаружи безопаснее? Со мной? Вот уж плохой выбор в ее случае — когда она оплетена нашей силой, убеждена, что должна держаться стаи, чтобы выжить. — Я не хочу лишать Скопу надежды, — признаюсь я. Она только поверила, что сможет вылечиться, и я меньше всего желаю отнимать это у нее. — Мы сделаем только хуже, если будем полагаться на того, кому мы не доверяем! И, к тому же, он не горит желанием помогать, — справедливо отмечает Жуланка. — Возможно, если мы расскажем ему про наши замыслы выступить против Университета… — Если бы он хотел сразиться, он бы так и сделал, а не сбегал за Грань, — отмахивается она. — Слушай, есть у меня кое-какая идея… Я тут поболтала с Таволгой, пацан, конечно, недалекий, но рассказал мне интересные вещи про предыдущую такую деревню, в которой вы побывали. И я подумала, как мы можем узнать, тот ли он, за кого себя выдает. Я наклоняю голову, согласившись ее выслушать.

***

Мы крадемся в тени, чтобы приникнуть к разуму Льдинки. Эльфка спит, накрывшись моим плащом, оставленным в избе, и прижимается к боку Райко. Прежде она всегда пыталась казаться взрослой не по годам и строгой, пытаясь добиться уважения ледяной невозмутимостью, однако теперь сворачивается клубочком и ложится поближе к Князю. Он ее бережет, это заметно. Стая довольно рокочет. В полумраке не видно ни золота его кудрей, ни белизны ее локонов, но мы легко различаем их по тихому, размеренному дыханию. Нам удается пробраться, не позволив никому заметить метнувшейся зыбкой тени. Многих теней. Если не хочешь, чтобы тебя подслушали, говори в мыслях, прокрадись в сон. Об этом мне напомнила Жуланка, которая казалась уже не обиженной за то, что я навещал ее видения; конечно, ведь мы прикармливаем ее магией, как приручают зверя, делая из волка пса. Сон Льдинки куда отчетливее, ярче; полагаю, потому что она не провалилась в пуховую яму-ловушку сонного зелья, а просто отдыхает. Я оказываюсь на улице, которую никогда не видел. Она слишком бедна, не вымощена камнем, а дома вокруг выглядят так, словно их вынесли из-за Грани: хлипкие, покосившиеся строения, только жадного мха, дышащего на стенах, не хватает, но здесь всего лишь размазана многолетняя грязь. Место пустынно и тихо. Я осторожно иду по краю ухабистой дороги, на обочине вижу канаву. Спустившись по пологому скользкому склону, замечаю за ближайшим забором несколько деревьев, у которых мелькает тонкая тень. Мы знаем запах горьких трав. — Лирэнн! Она вздрагивает, широко раскрыв кошачьи глаза, сияющие среди тумана. Льдинка стоит под деревом, прижимая к себе несколько мелких, кислых яблок. Во рту взрывается отчетливый вкус, сводящий скулы, образ, переданный от нее. Что-то подсказывает мне, что ей не следует эти яблоки забирать, они чужие, поэтому мой возглас настолько сильно застиг ее врасплох. — Я… я сплю, — медленно говорит она, посмотрев на свои босые, запачканные ноги, на серое платье из простой ткани, напоминающее больше грязный мешок, надетый на эльфку. — Занятно, — произносит она уже осмысленнее. — Мне должно быть гораздо меньше лет. — Выглядишь как обычно, — пожимаю плечами, чуть улыбнувшись. Оборачиваюсь вокруг, глядя на серую, унылую картину, воспоминание-сон съедает краски, и даже солнце светит приглушенно. — Это твой дом? — Предместья Белого Города. Дом моих родителей дальше, на отшибе, но… не стоит туда идти, — хмурится она. Не уверена, что там увидит, сон или кошмар. Не такой, как порождения Грани, слипшиеся, сросшиеся чудовища; нет, другой кошмар, где младшие ревут, не замолкая, что больше всего мечтаешь их задушить, где под руку матери лучше не попадаться… — Что они скажут, если я приведу большого и страшного волка, а? Хочешь? — спрашивает Льдинка, блеснув улыбкой, и кидает мне яблоко, которое тут же истаивает сизым туманом, стоит мне коснуться его пальцами. — Ой, — смущается эльфка. — Я не хотела! — Я здесь гость, — напоминаю я. — Вообще-то я хотел кое о чем попросить, — говорю, подойдя ближе. Провожу ладонью по стволу яблони, не ощущая шершавости коры; сплошной обман. — Только чтобы никто не знал. — Ни Скопа, ни Райко? — удивляется Льдинка, идет за мной, заинтересованная. — Скопа в отчаянии, а наш Князь иногда говорит раньше, чем думает. Мне становится теплее от того, что она мне доверяет. Сон проявляется отчетливее, солнечный луч гладит по лицу. — Что это ты такое задумал? — нетерпеливо спрашивает эльфка. — Мне нужно, чтобы ты кое-что сделала для меня… Ты же мне веришь? — спрашиваю я, и Льдинка кивает, потянувшись ближе, и я беру ее за руку; яблоки пропадают, но я чувствую ее настоящую ладонь. — Мы друзья, правда? Она улыбается, как будто испытывает облегчение от того, что я это сказал, что это не ее выдумки — девчонки, оставленной всеми. Я знаю, что в отряде ее ценят, потому что без помощи целительницы мы бы не справились, но Скопа неизменно сурова, смотрит на них как бы сверху вниз. Наверное, это и правильно для атаманши. Пожимая руку Льдинки, я думаю, что приглядывать за их душами — это тогда моя забота.

***

На утро Скопа говорит, что мы должны отправиться дальше, к столице, захваченной падшим богом, и она убеждает с уверенностью военачальницы, ведущей армию в последнюю битву. Она уже была в этом моменте, мы — нет. Ее прежний отряд посмеялся бы над нашим сборищем. Аргентари поднимает голову тяжело, как будто он не спал всю ночь. Я смотрел за безопасностью снаружи, поэтому не знаю, так ли это, но похоже на то. Райко разглядывает что-то на его черном плаще, прикрывающем простую одежду: высокие сапоги, крепкие кожаные штаны, рубаха без вышивок, потертая куртка — то, что носят многие наемники за Гранями, до того не примечательно, что даже подозрительно. Райко, любящему украшения, это наверняка кажется еще более заурядным. Ничего Князь не находит, кроме узора застывшей грязи. Он закуривает, молча протягивает мне самокрутку и даже предлагает Скопе, хотя наверняка знает о ее небольших запасах. Она кладет руку ему на плечо, слабо треплет, но Князь перехватывает ее и прижимает ближе, обнимает, стискивая ребра. — Мне приснилось, что ты ушла, — шепчет он, уткнувшись ей в плечо. Растерянная столь не свойственным ему проявлением чувств, Скопа гладит Князя по спине. Переводит растерянный взгляд на меня. Я подхожу, чтобы бережно, но настойчиво перехватить его, осторожно увлекая в сторону. Со Скопой мы не говорим, она все еще раздражена, хотя и понимает, что не на что злиться. — Это не те сны, которые насылает Грань, только твое нездоровое воображение, — отрезвляюще бормочу я; это место не имеет над ним власти, поэтому Князю должно быть проще всех в отряде, однако страх потерять нас царапает его сердце ржавым кинжалом. Заражает мыслями о том, что мы сдадимся. — Ты просто устал, Райче. Людям постоянно снится всякая херня. Разум хрупкий, как лед. Грани это хорошо понимают, но нет хуже того, когда человек сам решает себя измучить. Он усмехается, соглашаясь. И все же Князь не отрывает взгляда от Скопы, словно, стоит ему упустить ее, как она тут же пропадет, а кошмар воплотится. Я задумываюсь, что, возможно, стоит охранять не только подступы к деревне, но и их мысли. Причем постоянно. Да, я могу это сделать, могу помочь — быть полезен. С Князем все ясно, его грызет страх, разбивающий привычную самоуверенность, а вот не проберется ли в головы остальных ядовитая змея, посланная Гранью, я не уверен… надо приглядеть. — Вас с Юлией не было всю ночь, — шепчет Князь. Я молча отвешиваю ему дружеский подзатыльник. — С Юлией? — все же уточняю я. — Ну, с Жуланкой. Плевать. — Мне надо было кое-что проверить, а она за мной присматривала. Князь оглядывается на чародейку, которая держится в тени и о чем-то говорит с Таволгой. Я замечаю, что они часто обсуждают Грани и их странные стороны; хотя Жуланка и притворяется, что ей эта земля безразлична, все же я ловлю искры восхищения с ее стороны, когда она осматривает резьбу с узором на наличниках или глядит в заросли цветов — их словно неряшливо слепили из россыпи случайных лепестков. Невозможно ходить сюда и не поражаться жестокими чудесами проклятого королевства и редкими проявлениями настоящей красоты. — Ей ты веришь больше, чем Аргентари, хотя она пыталась нас прикончить, — подмечает Князь. Потому что ей я могу управлять. Но вместо этого я отмечаю: — Я научился понимать людей и их желания. Пока что наши с ней цели совпадают… — Я вспоминаю про заключенную сделку, пусть и не оплаченную ни одной из наших душ, но не думаю, что подбивать Князя на войну стоит прямо сейчас, не к месту это. — А вот чего хочет Аргентари, я не понимаю, хоть убей. — Прикончить божество, исцелить землю? Я киваю: да, все выглядело именно так… На это мы надеялись. Однако с тех пор прошло много лет, которые он провел наедине с Гранями. Если верить Флавии и произвести несложные расчеты, то можно судить, что она последний раз видела его ребенком — лет десять, пятнадцать назад. Вовсе не обязательно, что все эти годы он скитался за Гранями, мог прятаться от Университета и в других местах, читать старые книги, корпеть над заклинаниями и ритуалами. Но что если записи и карты, на которые мы полагались, принадлежали кому-то другому? Чтобы мне стать иным, нужно отпустить, исчезнуть, раствориться в переплетении волчьих лап. Стать ничем. Я слишком боюсь этого, поэтому не позволяю другим воспоминаниям просочиться в свою голову. Но человек может просто однажды утром решить стать другим, переменив прежние решения, — удивительно! И наша проверка… Я оборачиваюсь на Льдинку, чуть киваю ей, чтобы убедиться, что эльфка помнит ночное видение. Это не тот сон, который легко забыть, я об этом позаботился. Князь замечает это, как и все, что связано с девочкой, но только поднимает брови и хитро поглядывает на нас. Предчувствует какую-то ужасную забаву. — Я проведу вас к столице. Для очищающего ритуала требуется место и нужные ингредиенты, — говорит Аргентари Скопе, — а ваши запасы крайне скудны. Льдинка хмурится, но не спорит, а Таволга кивает с преданностью ученика. Я кошусь на студентика. Даже если Аргентари для него — предатель, покинувший Университет добровольно, возможно, даже обманувший его, все равно Таволга знает, что перед ним легендарный чародей, прокладывавший первые тропы. Благоговение растекается вокруг, как талая вода, заставляя его поверить в каждое слово мага. Что я нахожу крайне нежелательным. — Если все так легко, что ж ты до этого не устроил ритуал и не изгнал божество? — недоверчиво произносит Жуланка; она разит уверенно, как и всегда. — Чем занимался столько лет? — Такие заклинания требуют тщательной подготовки. Разве вы не видите, чем обернулись ошибки в расчетах или словах, которые допустили маги эльфов? Кроме того… — Он медленно поворачивает голову в сторону чащи, подступившей к деревне. — Мне нужно было сердце Матери Леса, но я так и не смог добыть его. Итак, Аргентари предлагает изгнать проклятие с этих земель. Честно говоря, это проще, чем убийство бога, и звучит более выполнимо, но я больше всех сомневаюсь, что получится вырвать из почвы вросшее в нее чудовище. Я лучше остальных знаю, насколько оно глубоко влилось в леса и болота, растворилось в водах и протекло под древесной корой. Аргентари выглядит уверенным. Его задумка значит, что божество окажется на прежнем месте, вдали от нас, прикованное к небу, где его бросили остальные — те, кого они называют светлыми, — боги. Подобные заклинания и правда существуют, это последний шанс для магов-неудачников, которые не справились с тем, что призвали, как говорит Таволга. Обычно это мелкие духи, бесы — прислужники мира богов, которые любят заключать сделки. Их можно просто вышвырнуть из мира, отправить назад. Многие связываются с сущностями опаснее и крупнее, поэтому наизусть учат заклятие изгнания и наносят его символы на свое тело. — Если бы это было возможно, эльфы бы сразу прогнали эту тварь! — спорит Жуланка. Мне кажется, ей нравится препираться: глаза загораются, когда она кому-то противостоит, она наслаждается привлеченным вниманием. Остальные молчат, переводя взгляды с нее на старого чародея. Скопа колеблется, ожидая ответа Аргентари. — Я не знаю, что им помешало. Не хватило сил или божество сопротивлялось. Его мощи при явлении в этот мир было столько, что оно выпило души всех магов столицы! Это объясняет, почему эльфы проиграли. — А почему не смогли? — робко спрашивает Таволга. — Ну, найти сердце? Я обжигаю его взглядом, умоляя помолчать, прикусить язык сейчас же. Кажется, я даже могу заставить его подавиться, придушить его… Эти торопливые, ужасные мысли прокатываются в голове, сметая все. Но Аргентари спокойно произносит, встречаясь с Таволгой темным взглядом: — Вы уже виделись с ней, не так ли? Я заметил амулеты. Остальные удивлены, и я могу легко это объяснить. Говоря о Матери, обычно имеют в виду огромное, напитанное магией Грани древо, которое нередко поглощает соседние, оплетает корнями, вытягивая из них соки. Но, конечно, у деревьев не бывает сердец, и с ними нельзя «увидеться». Я осторожно крадусь в разуме Князя, заставляя его насторожиться. Стреляй, не думай, нам нужно, чтобы ты стрелял, если веришь нам… защити остальных. — Для этого заклинания нужно знать только слова и обладать волей, — твердо говорю я. — Быть может, если бы ты хотел провести изгнание, то уже сделал бы это? Куда подевалась твоя уверенность, чародей? Он хочет направить нас по следу Матери Леса — зачем? Аргентари искал оружие в Запретном лесу, искал… божественность? Ошметки веры, проглоченные нами. Если Льдинка вспоминала сказания про ужасного волка, то наверняка и чародей, ходивший за Грани, их слышал, еще когда здешние эльфы не сдались порче, не погибли. Возможно, он тоже узнал про божество, которому приносили жертвы, про божество, которого не было, которого они сотворили… И про древесную… бабу, деву… не важно, — которая блуждает в подвластном ей лесу. В роще, куда она не пустит чужака, опасность… Так ясно я понимаю, почему она пропустила нас с Таволгой — потому же, почему я пытался сохранить ее в тайне, сберечь ей жизнь. Мы похожи. Мы порождения не Грани, а старой земли, пытающейся спасти хоть кого-то. — Пусть обряд проведут наши чародеи, — вмешивается Скопа. — Если так нужно, мы найдем… — Ты не понимаешь, — клокотнув рычанием, Аргентари подступает ко мне. Он видит, что это я сопротивляюсь. И осознает, что остальные верят не ему, а мне; я их проводник, я должен направлять отряд. — Мальчишка, щенок! Ты не видел того же, что я. Сколько лет я, по-твоему, провел взаперти здесь? Сколько путей испробовал? — Это все ложь, — наугад бью я, потому что без запаха неправды, без полынного ее вкуса, густо разливающегося во рту, как травяной отвар, чувствую себя не столь уверенно и устойчиво, но все же мне достает сил взглянул в бледное лицо старого чародея. — Хочешь прикончить ее нашими руками? Я тебя вижу. Прежде чем он успевает что-то сделать, я взмахиваю рукой. Из-под пальцев Льдинки сыплются искры — как и было условлено, она разливает звездный свет, так много, как может. Истинное сияние, под которым чернота бурлит во рту и в глазницах покачнувшегося чародея. Он оступается, издавая слабый, задушенный хрип. Слышу, как позади Райко вскидывает оружие, стреляет по ногам, как ругается Скопа, как молния трещит под пальцами Жуланки, которая хищно подается вперед, наблюдая, как чернота клочьями сползает с лица упавшего Аргентари, словно смазанный пепел. Я не ожидаю, не считываю только того, что испуганная Флавия бросится к деду, протягивая руку. Она не видела, как дивьи двигались под его властью, пустые оболочки, залитые трупным ядом, поэтому теперь не понимает, что произошло. Черные капли проливаются на ее руки… Почти шипят на коже, потому что Таволга бросается между ними, оттаскивая девушку, которая воет и сопротивляется. У меня перехватывает дыхание, когда я вижу, как тьма ползет, пенясь, к ним, но справа Скопа бросает подожженный факел, а Льдинка снова вызывает белые искры, от которых у меня остаются цветные яркие пятна перед взором. А потом дым застилает глаза. — Блядь, о боги, — бормочет Скопа, сползая на землю у тела Аргентари. Освобожденный от черноты, он выглядит куда хуже, как будто краска утекла из него вместе с заклятием. Серая кожа, сизая, набрякшая кожа под запавшими глазами. — Что это было? Он… он… — Его нет. Я думаю, уже давно. Он погиб по эту сторону, а оно влезло в его тело, как пыталось в мое, только там уже некому было сопротивляться, — тихо говорю я. — Мне жаль, Елена. Нас пытались обмануть, использовать… — Я колеблюсь, думая, что не смогу так сразу объяснить, кто такая Матерь Леса и почему вдруг божеству понадобилось прикончить ее нашими руками; откуда взялось это коварство — из жадности, из-за того, что оно хотело поглотить все, а мы и она — да, наверное, так будет правильно, — стояли у него на пути. — Нет! — вскрикивает Флавия, вновь бросившись к упавшему телу, и Таволга неохотно разжимает руки, позволяя ей. — Этого не может быть, это все вы сделали!.. Что вы натворили? Я прикрываю веки, слушая ее безнадежный крик. Мы же нападаем на ту черную ленту-змею, что отползает, теряясь в траве. Но в этот раз мы знаем, что так будет, поэтому впиваемся когтями, терзаем, танцуя среди зарослей. Князь провожает охоту взглядом, но с тревогой оглядывается на лес, подозревая, что оттуда может появиться новое чудовище. Оно не победило нас силой, натравив стригоев, а теперь — и хитростью, поэтому Князь испытывает острый, колючий страх, пытаясь вообразить, что следующим спустит на нас Грань. Оно учится. Как я, как Матерь Леса. Наблюдая за людьми, повторяет за ними, пытается подобрать ключи. Мы для него всего лишь сосуды для душ, для его черноты. Однако хрупкая правительница ближайшего леса обеспокоила его. Из-за того, что она живая. Боится ли оно нас? Чует, как мы идем, так же, как мы ощущаем болотную тягу, засасывающую трясину зова — туда, в столицу, в распахнутую пасть. — Ты не виновата, Флавия, — говорю я, коснувшись ее плеча, согревая теплом спокойствия. — Таволга тебе рассказывал, что случилось в деревне? Он был одержим. Точнее… его тело было одержимо. Я едва избежал такой участи, поэтому… начал подозревать. Еще вчера, но… его появление решало слишком много проблем. Она мелко кивает, все еще раскачиваясь и сжимая руку деда. Мельком взглянув на его лицо, я обнаруживаю, что на самом деле глаза у него были светлые: радужки серые, почти что серебряные. — Здесь оно сильнее, заставило его говорить, — расчетливо произносит Таволга. — Подумать только, ожившие мертвецы… Такое бывает только в сказках! Нет, я читал лассийские трактаты… некромантия, «Аль-Азиф»… Но то — всего лишь топорные инструменты, куклы! А он ведь дышал! Такое умелое притворство… Поразительно! Он говорит быстро, торопливо. Я кошусь на прожженный рукав его черного магического одеяния, но студентик кивает, уверяя меня, что все с ним в порядке, а душа хлещет азартом. Эта короткая стычка не пугает его, а заставляет с восхищением посмотреть на тело. Что нас не убивает, становится темой для научной работы, не иначе. Один из нас призрачным боком отирается о колени Таволги, чтобы успокоить, и он невольно опускает руку на волчий загривок — для устойчивости, ощущая приятное заземление, когда перебирает черный мех. За это время Льдинка успевает осмотреть Аргентари и удрученно покачать головой. — Ты можешь забрать его душу? С воспоминаниями? — предлагает Князь. Мне хочется его ударить, хотя я сомневаюсь, что безутешная Флавия слышит его. Что она вообще понимает, о каком святотатстве он говорит. Однако я — благодарение всему — не чувствую голода, глядя на раскинувшееся, холодное тело, а значит, что души в нем давно нет. Не знаю, забрали ли ее Грани или она успокоилась в неведомой дали, в которую люди верят. Сурово покачав головой, я отступаю в сторону. — Это объясняет, почему он ничего определенного не знал про исцеление и вообще про здешнюю магию, — догадывается Таволга. — Все, что он говорил, почерпнул из наших мыслей! Отражение, чтение воспоминаний — вот и все, на что оно способно! И во Флавии оно не нашло отчетливых воспоминаний, заглянув в нее, обнаружило только преданность, жалость, обиду, семейную любовь — все те чувства, которые непонятны и неподвластны умирающему богу. Слишком человеческие и противоречивые. Возможно, это значит, что настоящий Аргентари не был бы с ней так жесток. Я знаю, что она утешается этой мыслью, но все равно отпустить трудно — даже это тело, подделку. Хотя плоть и настоящая, это ничего не значит, потому что сверкающая душа давно исчезла. — Поверить не могу, что могла так ошибиться, — повторяет Скопа; она тоже кажется безутешной, но совсем иначе — разочарованной в себе. Смерть ее давно не пугает, а вот приближающееся безумие — больше всего на свете. Мне удается придержать ее за руку, чтобы остановить — она блуждает по кругу своих мыслей, теряясь. — Мы просто не знали. Нет способа такое понять, и он пришел к нам ночью… У него глаза не отражали свет, но человек такое не заметит, — говорю я. — Утром я снова убедился в своих подозрениях. — Он наверняка завел бы нас в ловушку, — говорит Скопа. — Спасибо, — обращается она, обхватив мое лицо ладонями. Улыбка вздрагивает. — Если бы не ты… — Работа проводника удается мне все лучше, согласись? Она кивает, старается забыться в соприкосновении губ, лишь бы не мучить себя мыслью, как ее легко обманули. Всем нам хотелось верить, что Аргентари нашел какие-то ответы и готовится рассказать их нам. Всем в глубине души хочется, чтобы пришел кто-то умный и отважный и их спас. Теперь ей даже не потребуется обманывать Университет и скрывать Аргентари: он погиб, от него остались только вытертые воспоминания Флавии. Его нет даже в этом теле. А это значит, что и Скопе нет пути назад, ей нечего предложить в обмен на исцеление алхимикам и ученым. Мгновение слабости длится недолго: Скопа отстраняется, снова сосредоточенно взглянув на отряд. — Итак, мы не узнали, как он вылечил Дракона, — стиснув зубы, выговаривает Скопа. — И что надеялся делать здесь. Но мы все еще знаем, где наша цель, — в столице! Это чувствуем и я, и Юрай, а вдвоем мы вряд ли можем ошибаться. Кто-нибудь еще слышит зов? Жуланка лениво поднимает руку. Льдинка растерянно протягивает ладонь вверх. Таволга кивает, помахивая, но его это обстоятельство, кажется, не так уж беспокоит. Остаются только Князь и Флавия — последняя сидит, уставившись перед собой. Заглянув в ее мысли, распахнутые от ужаса, я окунаюсь в ледяную бездну: поняв, что единственный смысл ее пути утерян безвозвратно, она тотчас осознает, что развернуться уже не получится. Никому из нас. — Если оно там, значит, мы идем в правильном направлении, — решительно произносит Скопа. — А еще подумайте вот о чем: если Аргентари считал, что Волчий Пастух может быть ключом к решению проблемы, значит, самое важное у нас уже есть. Прикончим тварь — и проклятие остановится, — убеждает она. Исчезнет ли ее проклятие, если божество падет? Даже если она останется с отпечатком его на всю жизнь, она хотя бы не станет принадлежать Грани — некому будет ее поработить. Краем глаза я замечаю, что Князь обшаривает карманы мертвеца, пока Скопа говорит. Иногда я ненавижу его так же искренне, как люблю; из-за воспоминаний Таволги я думаю, что это в целом обыденное отношение к братьям. Уважения к другим у Князя ни на грош, хотя он так сказочно богат. — Мы не можем тут задерживаться, оно теперь знает, где мы, — говорит Жуланка, с тревогой оглядываясь. — Уходим, — она срывается, командуя по привычке, но потом оглядывается на Скопу и даже на мгновение испытывает смущение. — Если только мы не хотим добыть сердце. Вдруг оно поможет? — Нет, — жестко говорю я. Они не решаются спрашивать, но я ощущаю взгляды. — А вот здесь ты ошибаешься, дорогая моя! И вы все! — громко произносит Райко, поднявшись от тела. — Мы знаем, куда идти за решением! Когда Флавия отошла, обхватив себя руками, словно так удерживалась, чтобы не потерять равновесие, Князь решил присмотреться к телу. За Гранями это обычное дело, чем не брезгуют даже те наемники, которые считаются благородными и честными, ну, или которые хотят таковыми притворяться; хорошие сапоги всем пригодятся, тут не до почтения, когда твои разъело кислотное болото. Вспоминаю, как мы обыскивали вещи отряда Жуланки. В этот раз решение Князя покопаться в карманах выглядит кощунственным… и все же оказывается самым верным. — Вашему вниманию, благородные и не очень дамы и господа, представляю карту! — объявляет Райко, как трюкач на ярмарочном представлении. Он показывает клочок бумаги, покрытый бурыми разводами. — Это кровь? — хмурится Льдинка, чуть подпрыгнув, чтобы рассмотреть на находку высокого Райко. Он покровительственно кладет ладонь ей на макушку, почесывая, как котенка. — Осторожнее, вдруг это что-то ядовитое… — Нам понадобится ищейка, — все тем же веселым голосом продолжает Князь. — Да, это кровь, — встреваю я. — Не будешь так добр перестать этим размахивать? Всем интересно посмотреть.

***

За Гранями не хоронят мертвецов. Чаще всего отрядам просто не хватает времени, чтобы разобраться с этим: если на вас напали, если вы вынуждены отбиваться, теряя людей, или если наткнулись на аномалию, которая может вывернуть человека наизнанку, то лучше как можно скорее покинуть это место. И тогда мертвец становится обузой, тяжелым грузом, с которым никому не хочется возиться. Люди предают друг друга еще при жизни, что уж говорить о погибших? Но я настаиваю, что нужно перенести тело чародея в дом эльфского мага, где его по крайней мере не разорвут искаженные Гранью звери. Лучшего склепа у нас нет. — Тебе не может быть жаль, — бормочет Флавия, когда я приобнимаю ее за плечи, уводя к лошадям, медленно шагаю рядом. — Тебе даже меня не было жаль, когда меня тащили в Университет, где мне в голову запустили бы заклинания-червей, которые собрали бы все мои воспоминания, чтобы снарядить отряд получше! Она произносит это так безутешно, что шагающий рядом Таволга втягивает голову в плечи. Мне даже не нужно уточнять, существуют ли такие заклинания. — Это неправда. Я могу ему сочувствовать, потому что на месте твоего деда мог оказаться любой из нас. Отступники, предатели, безумцы, пытающиеся понять и победить Грани, — разве это не мы? — Он проиграл! — вскрикивает она, обжигая меня жаром слез. — На что тогда нам надеяться? — Флавия, ты нам нужна, — упрашивает Таволга, бледно улыбнувшись. Я отступаю, позволяя ему самому вести, — это кажется важным. Возможно, мой пример показывает ему, что сила не только в оружии и грохоте магии, но и в том, чтобы подставить вовремя плечо. Он протягивает дрогнувшую руку, чтобы поддержать ее, а я иду чуть позади. — Там, под столицей, куда указывает карта, наверняка есть что-то… спрятанное оружие или, может, объяснение, что делать! — убеждает студентик. Разумно, как и обычно. Аргентари не стал бы рисковать и чертить карту кровью, если бы не хотел, чтобы туда отправились. Возможно, он сделал это перед смертью. Возможно, просто не было чернил. Но он надеялся, что кто-то пойдет за ним, поэтому оставил цепочку следов, протянул ее от самой мастерской, где Флавия впервые поняла, что мир в опасности. Мне хочется знать, что его прикончило, хотя я уверен, что мы отомстим за него — за всех, — если убьем Грани. Свобода, думаю я. Все это ради свободы. Мысль непривычная для стаи, но такая заманчивая для меня. Скопа стоит у свалившегося, прогнившего частокола, глядя наверх, на темные тучи, обложившие небо. Пронизывающий ветер растрепал ее волосы, и мне хочется собрать их в косу. — Вам не кажется, что вон те облака выглядят очень уж мрачно? — протягивает она. — Не может же божество управлять погодой, — ойкает Льдинка, которая жмется от холода к лошади. Она такая маленькая, что может за ней спрятаться. — Или может?.. Ну, за Гранями всегда сумрачно… — Вода, — предполагает Таволга. Конь рядом с ним громко фыркает, волнуется и косится на студентика с испугом покрасневшим, воспаленным глазом. — Чтобы получились тучи, вода испаряется с земли… Отовсюду, в том числе из отравленных болот и рек! Так что… думаю, напустить на нас ураган оно может. Ветер — одна из самых подвижных стихий… вы и сами видите… Мы со Скопой беспомощно переглядываемся. Ни сабля, ни клыки не помогут; Таволга подчинял ветер, но не думаю, что он совладает с бурей. — Попробуем обогнать! — перекрикивая вой грозы, говорит Жуланка. Голос у нее веселый и злой, а между пальцев сверкают ее любимые маленькие молнии. — А если не удастся… Испытаем, чего я стою против смерча! Я позволяю ее азарту растечься между всеми нами и захватить скакунов, когда мы решаем гнать наперегонки с ветром.