Глава 3.

Две недели превратились для Антона в один длинный, серый, тягучий день, разделенный на короткие перерывы на сон и еду. Его миром стала читальня ГИТИСовской библиотеки — тихая, пыльная, с высокими окнами, выходившими на унылый двор. Он ненавидел это место. Оно пахло тленом, забвением и академической скукой. Первые три дня были пыткой. Он сидел над «Грозой», и слова рассыпались, не складываясь в смысл. Катерина, Кабаниха, Борис — все они были плоскими картонными фигурками. Он механически выписывал в толстую общую тетрадь «события» и «конфликты», как требовал Меньшиков, но чувствовал себя школьником, выполняющим бессмысленную домашнюю работу. Его мозг, привыкший к быстрым химическим вспышкам, бунтовал против этой монотонной, кропотливой работы. Рука ныла от непривычно долгого письма. Тишина давила на уши. Несколько раз он ловил себя на том, что палец сам тянется к телефону, чтобы набрать знакомый номер. Просто чтобы услышать голос на том конце, чтобы на секунду вырваться из этой серой тюрьмы. Но перед глазами вставала сцена в туалете, и он с силой вцеплялся в ручку, оставляя на бумаге жирную кляксу. Он не видел ни Лизу, ни сокурсников. Он приходил в библиотеку до начала занятий и уходил поздно вечером, намеренно избегая всех. Он стал призраком, тенью, шуршащей страницами в углу читального зала. Прорыв случился на пятый день. На Чехове. На «Чайке». Он читал монолог Треплева о новых формах. И вдруг, на фразе «…а если нет нового, то лучше уж ничего», его как током ударило. Он откинулся на стуле, глядя в потолок. Он, Антон Савич, со своим кокаиновым «озарением» — чем он не Треплев? Такой же молодой, амбициозный, отчаянно ищущий короткий путь к гениальности. Убежденный, что его «новые формы» — это прорыв, а на деле — лишь судорога от собственного бессилия и непризнанности. Он вдруг увидел не текст. Он увидел живого, несчастного, до смешного трагичного парня, который так отчаянно хотел быть услышанным, что в итоге выстрелил себе в голову. Не от великой любви, не от творческого кризиса. А от того, что его внутренний мир, лишенный фундамента, ремесла, просто рухнул под собственным весом. Антон наклонился над тетрадью, и его рука начала двигаться сама. Он больше не выписывал «сверхзадачи». Он писал о страхе. О страхе Треплева быть таким же, как Тригорин — успешным, но ремесленником. О его тайной зависти. О его отчаянной, почти детской потребности в одобрении матери. Он исписал десять страниц, не замечая, как за окном стемнело. Когда он оторвался от тетради, рука онемела, а в голове была звенящая, но ясная пустота. Не та, что была после наркотика. А та, что бывает после тяжелой, но осмысленной работы. *** Ровно через две недели, в назначенное время, он стоял у дверей кабинета Меньшикова. В руках он держал четыре толстых, исписанных убористым почерком тетради. Они были тяжелыми. — Войди, — донеслось из-за двери. Кабинет Меньшикова был его крепостью. Стены, заставленные книгами, фотографии со спектаклей, на столе идеальный порядок. Худрук сидел в кресле, изучая какие-то бумаги. Он не сразу поднял глаза. — Положи на стол, — бросил он, не отрываясь от чтения. Антон положил тетради. Звук, с которым они легли на полированную поверхность, показался ему оглушительно громким. Меньшиков наконец отложил бумаги. Он долго смотрел на тетради, потом на Антона. Савич за эти две недели похудел еще больше, но исчезла болезненная одутловатость, а в глазах вместо паники появилось что-то похожее на спокойствие. Худрук лениво протянул руку и взял верхнюю тетрадь. Открыл наугад. — Шекспир. «Гамлет». Скучно. Давай-ка посмотрим… — он перелистал несколько страниц. — Вот. Розенкранц и Гильденстерн. Что ты о них написал? Антон внутренне сжался. Он ожидал вопроса о Гамлете, о его терзаниях. — Они… — начал он, подбирая слова. — Они не злодеи. Меньшиков поднял на него бровь. — Интересная трактовка. Продолжай. — Они просто слабые. Конформисты. Они так привыкли быть в тени чужого величия — сначала Гамлета, потом короля, — что потеряли себя. Их главная трагедия не в том, что их отправили на смерть. А в том, что они до последнего не понимали, ч то происходит. Они умерли, так и не став субъектами собственной жизни. Пустое место. Меньшиков молчал, внимательно глядя на Антона. Затем он закрыл тетрадь и взял другую. С Чеховым. — Треплев. Ты тут целую поэму ему посвятил. В двух словах, Савич. Что его сгубило? Антон вздохнул. Он знал ответ. Не вычитанный, а прожитый. — Отсутствие ремесла, — сказал он просто и тихо. — Он хотел выразить свой огромный мир, но не знал, как. У него не было инструментов. Он думал, что достаточно одного порыва, одного «озарения». А когда понял, что этого мало, он сломался. Он презрел труд и проиграл. В кабинете повисла тишина. Меньшиков медленно откинулся в кресле, сцепив пальцы на груди. Он смотрел на Антона долгим, изучающим взглядом, словно видел его впервые. В его голубых глазах не было ни сарказма, ни злости. Было что-то другое. Похожее на тень усталого удовлетворения. — Возможно, — сказал он наконец, и в его голосе не было привычной язвительности. — Возможно, из тебя еще будет толк. Он встал, подошел к окну и посмотрел на заснеженный двор. — Твое наказание не окончено, Савич. Оно только началось. Ты думаешь, прочитать десяток пьес — это работа? Это разминка. Он повернулся. — Завтра репетиция нового материала. Ты придешь. Сердце Антона подпрыгнуло. Сцена. — Ты будешь сидеть в углу, — продолжил Меньшиков, разбивая его надежду. — И молчать. Твое единственное задание — подавать реквизит. Стулья, чашки, книги. И смотреть. Смотреть, как работают другие. Как они ошибаются, как ищут, как находят. Ты будешь учиться смотреть. И если я увижу в твоих глазах хоть тень скуки или высокомерия… ты вернешься в библиотеку. Но на этот раз будешь изучать историю театра с Древней Греции. Понял? — Да, Олег Евгеньевич. — Иди, — бросил Меньшиков, снова садясь в кресло и беря в руки бумаги. — Мне нужно работать. Антон вышел из кабинета, аккуратно прикрыв за собой дверь. Он стоял в пустом коридоре, и впервые за долгое время ему не было стыдно. Ему было… спокойно. Его не простили. Его не похвалили. Ему просто дали следующее задание. Маленькое, почти унизительное. Но это был шаг. Шаг от дна наверх. И он был готов его сделать.