Глава 8.

— Поздравляю, — он услышал собственный голос, он был чужим и скрипучим. Он посмотрел на Славу. — Твоя пустота наконец-то нашла своего ценителя. Слава повернулся к нему. В его глазах уже не было ни намека на вчерашнее товарищество. Было чистое, незамутненное превосходство. — Каждому свое, Савич, — сказал он, и в его голосе сквозила снисходительная жалость. — Кому-то — копаться в душе Дяди Вани, а кому-то — сниматься в кино. Это рынок. Лиза смотрела на Антона с тревогой. — Антон… — Идите, — прервал ее Меньшиков. — Вольский не любит ждать. Лиза и Слава, бросив последний взгляд на Антона, скрылись в дверях института. Они остались вдвоем. Учитель и ученик. — Что, Савич? Больно? — тихо спросил Меньшиков. — Я в порядке, — соврал Антон, глядя в сторону. — Не ври. Я же вижу, — Меньшиков подошел ближе. — Ты думал, что прошел главный экзамен? Ты сдал зачет по внутренним дисциплинам. А жизнь только что приняла у тебя экзамен по внешним данным. И ты его провалил. Не хватило «фактуры подонка». Какая досада. Яд в его голове был концентрированным, но в нем не было злорадства. Была жестокая констатация. — Добро пожаловать в реальный мир, Антон. Здесь твой внутренний мир, твои страдания, твои бессонные ночи над Чеховым не стоят ничего, если у тебя неподходящий типаж для конкретного проекта. Здесь все несправедливо. И знаешь, что самое смешное? — Что? — выдавил Антон. — Что Вольский, возможно, прав. Слава, со всей его пустотой, сейчас нужнее. Он — чистый лист, на котором можно нарисовать что угодно. А ты… ты уже исписан. Слишком сложный, слишком рефлексирующий. Ты — материал для театра, а не для плаката. Он помолчал, давая словам осесть. — И теперь у тебя есть выбор. Ты можешь снова начать себя жалеть, искать утешение в старых привычках, решить, что все было зря. А можешь принять этот удар, стиснуть зубы и пойти работать еще злее. Чтобы в следующий раз, когда придет какой-нибудь Вольский, ему нужна была не «фактура», а актер. Который может сыграть и подонка, и святого, и пустоту. Меньшиков развернулся, чтобы уйти. — Сегодняшний спектакль был хорош. Но завтра он уже ничего не будет стоить. Иди на репетицию, Савич. Это единственное лекарство, которое я могу тебе прописать. Он ушел. Антон остался один в промозглом дворе. Сигарета в его пальцах дотлела, обжигая кожу. Он не почувствовал боли. Он чувствовал холод. Холод огромного, равнодушного мира, которому вчерашняя победа была абсолютно безразлична. Он прошел через ад, чтобы выбраться на свет. И обнаружил, что на свету еще холоднее. Холод продержался ровно до порога репетиционного зала. Когда Антон вошел внутрь, он окунулся в атмосферу густого, почти осязаемого злорадства. Новость о пробах разлетелась мгновенно. Весь курс уже знал. Слава Белов, ходивший теперь с видом помазанника божьего, принимал поздравления. Лиза стояла в стороне, выглядя смущенной и немного виноватой. Но остальные… остальные смотрели на Антона с плохо скрываемым торжеством. «Выскочку поставили на место» — читалось в их глазах. Он прошел на свое место, не глядя ни на кого. Сел и открыл пьесу. Руки были ледяными. Каждая реплика Дяди Вани теперь звучала как издевка. «Пропала жизнь! Я талантлив, умен, смел… Если бы я жил нормально, то из меня мог бы выйти Шопенгауэр, Достоевский…» Началась репетиция. И это был провал. Полный, безоговорочный. Антон не мог произнести ни слова. Текст, который еще вчера был его спасением, сегодня стал обвинением. Он пытался играть, но из него лезла только его собственная, сегодняшняя, мелкая обида. Это был не Дядя Ваня. Это был студент Савич, которого не взяли в кино. Меньшиков сидел в зале, молчал и не останавливал. Он давал ему утонуть. Он позволял всему курсу насладиться этим зрелищем — падением вчерашнего героя. Лиза пыталась помочь, подавала ему энергию, но натыкалась на глухую стену. Слава играл своего Астрова с ленивой небрежностью победителя, и это было еще унизительнее. — Стоп, — наконец произнес Меньшиков, когда Антон в третий раз сбился на одной и той же фразе. — Достаточно. Он поднялся на сцену. — Ну что, Савич? Кончился порох? Весь твой хваленый талант испарился, как только запахло настоящей конкуренцией? Одна маленькая неудача — и ты снова превратился в дрожащее желе. Антон молчал, опустив голову. Ему хотелось провалиться сквозь землю. — Я разочарован, — продолжил Меньшиков, и это было страшнее крика. — Не тем, что тебя не выбрали. А тем, что ты позволил этому себя разрушить. Твоя боль стала мелкой. Она больше не интересна. Ни мне, ни зрителю. Он обвел взглядом весь курс. — А вы, — обратился он к остальным, — чему вы радуетесь? Тому, что ваш товарищ оступился? Вы думаете, это делает вас лучше? Нет. Это делает вас массовкой. Серой, завистливой массовкой, которая всегда будет аплодировать чужим провалам, потому что на большее не способна. Он снова повернулся к Антону. — Я дал тебе роль Войницкого, потому что думал, ты понял его трагедию. Трагедию человека, который всю жизнь служил ложному идолу. А ты что сделал? Ты сам себе сотворил нового идола — «успех», «признание», «кинопробы». И как только этот идол плюнул в твою сторону, ты рассыпался. Ты ничему не научился. Он подошел к Антону вплотную и заговорил тихо, так, чтобы слышал только он. — Вчера я ошибся. Я сказал, что ты материал для театра. Я ошибся. Ты пока никакой не материал. Ты — сырье. Глина, из которой еще лепить и лепить. И сейчас ты либо позволишь этой обиде себя высушить и превратишься в пыль, либо… Он сделал паузу. — Либо ты используешь ее. Перемелешь. Сделаешь частью себя. — Как? — выдохнул Антон. — Как, если это так несправедливо? — А кто тебе обещал справедливость?! — Меньшиков повысил голос. — Ты в самой несправедливой профессии на свете! Здесь бездарности становятся звездами, а гении умирают в нищете! Здесь все зависит от случая, от моды, от того, с какой ноги встал режиссер! Справедливости нет! Есть только работа! Ежедневная, тупая, изматывающая работа над собой! Это единственное, что ты можешь контролировать! Он отошел. Его гнев был очищающим, как гроза. — Убирайся со сцены, Савич. Ты сегодня не готов. Антон, шатаясь, пошел к выходу. — Иди в библиотеку, — бросил ему в спину Меньшиков. — И найди мне пьесу. Любую. Про зависть. Про мелкую, грязную, разъедающую душу зависть. Про человека, который отравлен чужим успехом. И чтобы завтра ты мне ее принес. Не разбор. А понимание. И если я увижу, что ты понял… может быть, я позволю тебе снова выйти на сцену. А теперь — все вон. Репетиция окончена. *** Он снова оказался в тишине читального зала. Но на этот раз он искал не спасения. Он искал яд. Он перебирал пьесы. Мольер, Шиллер… Все было не то. Слишком масш табно, слишком трагично. Ему нужна была не трагедия, а бытовая, липкая грязь. И он ее нашел. В маленькой, почти забытой пьесе Вампилова «Утиная охота». Он начал читать про Зилова. Про человека, который не мог радоваться. Который врал всем и себе. Который получал все, о чем мечтали другие, — квартиру, женщину, друзей, — и все это превращал в прах. И главной движущей силой его был не цинизм, а глубокая, смертельная зависть. Зависть к тем, кто умел просто жить. Просто радоваться дождю, утиной охоте, теплу другого человека. Антон читал, и его трясло. Он узнавал в Зилове не себя. Он узнавал в нем ту черную дыру, которая разверзлась в нем сегодня утром. Ту пустоту, которую не заполнить ни ролью, ни признанием. Он понял, что Меньшиков снова дал ему в руки зеркало. Но на этот раз оно было еще более страшным. Потому что оно показывало не падение, а распад. Медленный, будничный распад личности. Он закрыл пьесу. Он знал, что скажет завтра Меньшикову. На следующий день он пришел на репетицию раньше всех. Когда худрук вошел в зал, Антон молча протянул ему книгу. Меньшиков взял ее, посмотрел на название. — «Утиная охота». Хороший выбор. И что ты понял, Савич? — Я понял, что зависть — это не желание иметь то, что есть у другого, — сказал Антон медленно, подбирая слова. — Это желание, чтобы у другого этого не было. Это болезнь нехватки. Нехватки собственной жизни. Меньшиков долго смотрел на него. — И каково лечение? — спросил он. — У Вампилова — выстрел, — ответил Антон. — Но он промахнулся. — А у тебя? Антон посмотрел на пустую сцену. — Работа, — сказал он. — Заполнять свою пустоту не желанием чужого, а созданием своего. Даже если это никому, кроме меня, не будет нужно. Меньшиков кивнул. Очень медленно. — Возможно, — произнес он, — тебя все-таки можно вылечить. Иди. Разминайся. Сегодня попробуем финал. И если ты мне там покажешь не трагедию непонятого гения, а тихое мужество человека, который решил просто делать свое дело, зная, что небо в алмазах он, скорее всего, не увидит… тогда, может, из тебя и выйдет актер. Он протянул Антону руку. — Добро пожаловать обратно, Савич. В самый несправедливый и самый прекрасный театр на свете.