Глава 11.

Годы, что последовали за отъездом Меньшикова, были похожи на монтажную склейку в кино. Быстрые, сменяющие друг друга кадры. Успех спектакля. Новые роли, одна сложнее другой. Хвалебные рецензии, где критики отмечали его «зрелую, нервную органику». Несколько престижных театральных премий, которые он принимал с одинаково сдержанной, немного усталой улыбкой. Он стал одним из ведущих актеров своего поколения. Его имя в афише гарантировало полные залы. Он много работал, почти не жил вне театра. Сцена стала его единственной реальностью, местом, где он был предельно честен и с собой, и со зрителем. Он почти не виделся со старыми друзьями. Лиза и Слава прочно обосновались в киноиндустрии. Слава стал звездой модных сериалов, его лицо было на каждом постере. Он играл обаятельных негодяев, и его «пустота в глазах» оказалась золотой жилой. Лиза выбрала другой путь — артхаус, сложное, авторское кино. Она стала «иконой интеллектуального кинематографа», ее редко можно было увидеть в Москве. Их пути разошлись окончательно. Иногда они сталкивались на каких-то премиях, обменивались дежурными фразами, но общей темы для разговора, кроме воспоминаний, уже не было. Антон не завидовал. Уроки Меньшикова въелись в его кровь. Он просто делал свою работу. Он стал тем, кем его хотел видеть учитель — мастером. Одиноким, требовательным к себе до беспощадности. Он научился не замечать чужого успеха. Но иногда, поздно вечером, возвращаясь после тяжелого спектакля в свою пустую квартиру, он ловил себя на странном чувстве. Он скучал. Не по славе, не по юности. Он скучал по тому времени, когда рядом был кто-то, кто мог сказать: «Не верю».

***

Однажды ему позвонил Андрей Борисович Соколов. — Антон, есть разговор. Не по телефону. Они встретились в старом кафе на Патриарших. — Ты знаешь, что Олег Евгеньевич вернулся? — без предисловий начал Соколов. Антон замер. Он не знал. Меньшиков почти полностью исчез из информационного поля. Ходили слухи о его успешных постановках в Германии, о закрытом образе жизни. — Он здесь. Уже месяц. Ни с кем не общается. Я виделся с ним один раз. Он… не в лучшей форме, — Соколов подбирал слова. — Европейская карьера не задалась так, как он хотел. Другие правила, другой менталитет. Он сжег там все мосты, а здесь его уже успели подзабыть. Театр, которым он руководил, давно живет своей жизнью. Антон молчал, переваривая услышанное. Меньшиков — забытый? Невостребованный? Это казалось немыслимым. — Он хочет ставить, — продолжил Соколов. — Но ему не дают площадки. Боятся. Его репутации, его характера. У него есть одна идея. Сумасшедшая, как все, что он делает. Он хочет поставить «Короля Лира». И он хочет, чтобы Лира играл ты. Антон чуть не поперхнулся кофе. — Меня? Лира? Мне еще нет сорока. Это безумие. — Это Меньшиков, — пожал плечами Соколов. — Он видит не твой возраст. Он видит твою усталость. Он сказал: «Савич уже достаточно устал от жизни, чтобы понять этого старика». Он не будет ставить про власть и наследство. Он будет ставить про тотальное, вселенское одиночество. Про человека, который сам разрушил свой мир и остался один на один с бурей. Внутри и снаружи. Антон молчал. Это была не роль. Это был вызов. Прыжок в бездну. — У него нет театра, — сказал Соколов. — Нет денег. Есть только пьеса и один актер, которого он хочет видеть в главной роли. Он не позвонит тебе сам. Его гордыня не позволит. Но он ждет. Решать тебе, Антон.

***

Он нашел его в маленькой, снятой на окраине квартире. Дверь открыл не худрук, не легенда. А просто уставший, постаревший человек. Седины стало больше, в голубых глазах не было прежнего огня, только затаенная горечь. Они долго сидели на кухне и молчали. Неловкость была почти невыносимой. — Зачем вам это, Олег Евгеньевич? — наконец спросил Антон. — Потому что это единственное, что я еще могу, — хрипло ответил Меньшиков. — И потому что кроме тебя, это никто не сыграет. Он посмотрел на Антона. — Ты готов, Савич? Готов снова пойти на дно? Только на этот раз — добровольно. Без допинга и моих пинков. Антон смотрел на своего учителя. На этого сломленного, но не сдавшегося старика. И он видел в нем не только Меньшикова. Он видел в нем Лира. — Готов, — сказал он. Они начали репетировать там же, в этой маленькой квартире. Без сцены, без костюмов. Только два стула, текст и пространство между ними. И это были лучшие репетиции в жизни Антона. Меньшиков преобразился. В работе к нему возвращалась его дьявольская энергия. Он снова стал безжалостным, требовательным, гениальным. Он разбирал с Антоном каждую строчку, каждую паузу. Он заставлял его искать не возраст, а состояние. Состояние человека, у которого отняли все роли — короля, отца, человека. — Лир сходит с ума не от предательства дочерей! — кричал он. — А от того, что он впервые в жизни остался наедине с собой! И этот «собой» оказался ему невыносим! Он всю жизнь играл короля, а когда декорации рухнули, он увидел под маской пустоту! Вот что ты должен играть! Ужас от встречи с самим собой! Однажды во время репетиции сцены в степи, когда Лир кричит в бурю, Меньшиков вдруг остановил его. — Не то. Ты кричишь на бурю. А ты должен стать ею. Он встал, отодвинул стол. — Давай, Савич. Покажи мне свою бурю. Не лировскую. Свою. Все, что накопилось. Всю усталость. Все разочарование. Всю боль от этого проклятого одиночества, к которому я тебя приучил! Давай! И Антон закричал. Это был не актерский крик. Это был крик, идущий из самого нутра. Безмолвный крик человека, стоящего на вершине, но чувствующего себя бесконечно одиноким. Меньшиков стоял напротив и не отводил глаз. Он не утешал. Он принимал эту бурю. Он был тем единственным зрителем, который мог ее выдержать. Когда Антон обессиленно замолчал, Меньшиков подошел и просто положил руку ему на плечо. — Вот теперь, — сказал он тихо. — Можно говорить текст. Они нашли заброшенный завод на окраине города и сыграли премьеру там. Без рекламы, почти без зрителей — только те, кто узнал по слухам. В роли бури были сквозняки, гулявшие по цехам. В роли замка — голые кирпичные стены. Антон играл Лира. Он не играл старость. Он играл усталость души. И когда в финале он умирал над телом Корделии, зрители плакали не от жалости. Они плакали от узнавания. От понимания того, что перед ними — не история древнего короля, а история каждого из них. После спектакля к нему за кулисы, в импровизированную гримерку, пришел Меньшиков. — Спасибо, Антон, — сказал он. Не «Савич». Антон. — Это вам спасибо, Учитель, — ответил он. Они стояли молча. Круг замкнулся. Ученик и учитель. Они оба прошли через свои бури, через свое дно. И они нашли друг друга в этой финальной точке, где все маски сброшены, и остается только работа. Настоящая. Беспощадная. И единственно возможная. — Что дальше? — спросил Антон. Меньшиков усмехнулся. В его глазах снова появился знакомый бесовской огонек. — А дальше, Савич… Дальше будем ставить «Бурю». Мне кажется, ты созрел для роли Просперо. Пора научиться не только вызывать шторм, но и отпускать его. Это, знаешь ли, еще сложнее.