Глава 13.

Тишина, обещанная Меньшиковым, оказалась обманчивой. Успех «Бури» был оглушительным. Их маленький, независимый проект, рожденный в пыльной квартире и заброшенном планетарии, стал главным театральным событием года. Их засыпали предложениями: гастроли, фестивали, экранизация. Мир, от которого они пытались сбежать, настиг их и попытался заключить в свои объятия. И они столкнулись с новым, самым сложным испытанием. Испытанием успехом. Первым сломался Слава. Ему, привыкшему к глянцевой жизни, было трудно существовать в аскетичном мире их маленького театра. Агенты рвали его на части, предлагая многомиллионные контракты. — Ребят, я не могу отказываться, — говорил он им после очередного показа. — Это другой уровень. Вольский запускает международный проект. Главная роль. Поймите, это шанс, который бывает раз в жизни. — А как же Калибан? — тихо спросила Лиза. — Мы найдем замену, — ответил он, отводя глаза. — Я не бросаю вас. Просто… ставлю на паузу. «Пауза» затянулась. Слава улетел на съемки, и его заменил другой актер. Хороший, техничный, но это был уже не тот Калибан. Из спектакля ушла та отчаянная, выстраданная нота, которую привносил Белов, сдирая с себя кожу кинозвезды. Следующей ушла Лиза. Ей предложили ставить. Не играть, а ставить самой. В небольшом европейском театре. Это была ее давняя, тайная мечта. — Антон, я не могу отказаться, — сказала она ему во время их последней прогулки по ночной Москве. — Я всю жизнь была инструментом в чужих руках. Меньшикова, Вольского, даже твоих. Я хочу попробовать сама. Создать свой мир. — Твой Ариэль был идеален, — сказал он, чувствуя, как уходит еще одна часть их общего прошлого. — Потому что я, как и он, мечтала о свободе, — улыбнулась она грустно. — Прости. Она уехала. Ее заменила молодая, талантливая актриса, но это был уже другой Ариэль. Легкий, воздушный, но без той пронзительной тоски по небу. Антон остался один. Хранитель спектакля, который медленно умирал. Он видел, как из него уходит жизнь, как он превращается в красивую, но бездушную копию самого себя. Он продолжал играть своего Просперо, но его финальный монолог о прощении и отпущении на волю звучал все более горько. Он отпустил всех, но сам остался на своем острове. Однажды, после очередного спектакля, к нему в гримерку зашел Соколов. — Антон, это нужно заканчивать, — мягко сказал он. — Спектакль мертв. Ты это знаешь. — Это все, что у меня осталось от него, — глухо ответил Антон, глядя на свое отражение. — У тебя осталось главное — ты сам, — возразил Соколов. — Олег научил тебя не держаться за прошлое. Пора ломать жезл по-настоящему. В тот вечер Антон сыграл своего Просперо в последний раз. И в его финальном монологе была не светлая грусть, а настоящая, черная боль прощания. Зал рыдал. А он, стоя на сцене, чувствовал лишь огромное, ледяное облегчение.

***

Он взял паузу. Впервые за много лет. Он отказался от всех ролей, уехал из Москвы и поселился в маленьком домике на берегу холодного северного моря, который остался ему от деда. Он пытался жить. Гулял по пустынному пляжу, читал книги, которые не имели отношения к театру, разговаривал с рыбаками. Но тишина, о которой он мечтал, оказалась оглушающей. Он не знал, что с ней делать. Привычка к работе, к постоянному внутреннему анализу, к репетициям была сильнее. Он начал разговаривать сам с собой, проигрывая в голове сцены из несыгранных ролей. Он понял, что Просперо был прав. Он разучился жить в реальном мире. Он начал пить. Не как когда-то, в юности, ища допинг. А медленно, буднично, глуша внутренний гул. Алкоголь приносил временное забвение, стирал остроту мыслей. Однажды, сидя на берегу с бутылкой виски, он смотрел на серое, штормовое море. И вдруг в реве волн, в криках чаек ему послышался знакомый голос. «Не верю, Савич! Фальшиво тонешь!» Он рассмеялся. Громко, по-настоящему. Он понял, что Меньшиков стал его внутренним голосом, его вечным суфлером. Он мог сбежать из театра, но не мог сбежать от себя. Он перестал пить. И начал писать. Он не знал, что это — пьеса, сценарий, дневник. Он просто записывал все, что с ним происходило. Историю мальчика, который пришел в театральный, который искал правду в кокаине, который ненавидел и любил своего учителя, который нашел и потерял свой ансамбль. Он писал о зависти, о боли, о прощении. Он писал их общую историю. Он работал год. Исписал гору бумаги. И когда поставил последнюю точку, почувствовал ту же звенящую пустоту, что и после лучших своих ролей.

***

Он вернулся в Москву и отдал рукопись Соколову. — Что это? — спросил тот. — Не знаю, — ответил Антон. — Наверное, исповедь. Соколов позвонил через неделю. — Антон, это гениально. И это нужно ставить. — Я не буду в этом играть, — твердо сказал Антон. — Я знаю, — ответил Соколов. — Ты это уже прожил. Ты должен это поставить. Сам. Антон опешил. — Я не режиссер. — Ты ученик Меньшикова, — сказал Соколов. — Этого достаточно. Ты знаешь, как работать с актерами. Ты знаешь, чего от них требовать. Ты готов. Он нашел небольшую полуподвальную сцену. Объявил кастинг. Пришли десятки молодых, горящих ребят. В каждом из них он видел себя, Лизу, Славу. Он выбрал троих. Нервного, худого мальчика на роль себя — Антона. Яркую, красивую блондинку на роль Лизы. И самовлюбленного красавчика на роль Славы. И он начал репетировать. Он не был похож на Меньшикова. Он не кричал, не унижал. Но он был так же безжалостен в своей требовательности к правде. Он заставлял их копать, искать, не врать. Он рассказывал им истории, делился своей болью, своим опытом. Он стал для них тем, кем когда-то для него был Соколов — проводником. Сложнее всего было с ролью Мастера. Он долго не мог найти актера. Все, кто приходил, играли либо демона, либо мудреца. А ему нужен был человек. Уставший, язвительный, гениальный и бесконечно одинокий. Однажды, отчаявшись, он позвонил по номеру, который ему дал Соколов. Номер, который он хранил много лет. — Олег Евгеньевич? — сказал он, когда на том конце ответили. — Это Антон. У меня к вам есть предложение. Роль. Через неделю Меньшиков прилетел в Москву. Он выглядел еще старше, но в глазах снова появился интерес к жизни. Он прочитал пьесу. — Дерзко, Савич, — сказал он. — Превратить меня в персонажа. Я согласен. Но при одном условии. — Каком? — В программке я буду указан просто — Мастер. Без фамилии. Легенды должны оставаться легендами. Премьера состоялась в маленьком подвальном театре. В зале сидели Лиза и Слава, прилетевшие специально. Сидел Соколов. На сцене разворачивалась их жизнь. Молодые актеры играли их ярость, их любовь, их зависть. А посреди всего этого был Меньшиков. Он играл самого себя. Но не того, кем он был, а того, каким его видел Антон. Он играл миф. И это было его последним, величайшим уроком — умением посмотреть на себя со стороны и принять чужую правду. В финале на сцену вышел сам Антон. Он не был персонажем. Он был автором. — Спектакль окончен, — сказал он, глядя в зал. Он посмотрел на своих актеров. На своего Учителя. На своих друзей в зале. Он больше не был один на своем острове. Он создал свой собственный мир. И теперь он был готов отпустить его на волю. Молитвой зрителей. И своей собственной. Работа была сделана. Спектакль был окончен. И началась жизнь. Настоящая. Без антрактов и аплодисментов. Просто жизнь. Под огромным, равнодушным, прекрасным небом.