Часть 1

      Она проснулась с ускользающим ощущением его дыхания на своих губах — горячего, влажного, пахнущего холодной мятой и дорогим виски, растворяющемся также неизбежно, как и остатки сна, гонимые еще робкими и нежными лучами утреннего солнца, которые уже начали золотить края ее подушки. Губы непроизвольно потянулись вверх, ловя последние крупицы этого призрачного ускользающего ощущения. Веки дрожали, отчаянно сопротивляясь пробуждению, ей хотелось продлить эти мгновения, это чувство, и она глубже зарылась в одеяло, создавая тёплый кокон, где ещё жили отголоски ночных грёз.       Прошло несколько месяцев с той случайной встречи, а сердце все так же тоскливо ноет, предательски сжимаясь при мысли о нем. Оно упрямо рисует картины новой встречи, хотя разум давно поставил крест на этих фантазиях, ведь пообещав скорую встречу он просто исчез также резко и неожиданно, как и вновь ворвался в ее жизнь, оставив после себя лишь пустые обещания и такую знакомую боль.       Думала ли она когда-то, что будет сходить с ума по такому мужчине как он? Нет, вовсе нет. Еще совсем недавно она бы посмеялась над самой мыслью, что будет тосковать по нему. По этому высокомерному, циничному, невыносимому человеку, с которым их связывали только яростные споры и холодная вражда. Они никогда не были парой — лишь соперниками, вечно готовыми сцепиться в очередном противостоянии. Она никогда и не могла представить их рядом друг с другом. Даже те несколько ночей, что они провели вместе, не значили ничего. Он — от скуки и злости, она — от отчаяния и неразделенных чувств к другому. Это было грубо, неловко, лишено какой-либо нежности. Они даже не получали от этого удовольствия — просто пытались заглушить что-то внутри.       А теперь он снится ей. Она ищет его силуэт на улицах города, ловит себя на том, что вглядывается в лица прохожих, вслушивается в голоса за спиной, задерживает взгляд на машинах, похожих на его силясь увидеть знакомые номера. Глупо. Унизительно. Но она не может остановиться. Ей не хочется признаваться самой себе в этом, но она скучает. Скучает по его голосу, по дерзким фразам, по тому огню в лазурных глазах, по тому, как он…       Она не понимала, что так сильно влекло ее к нему. Он был груб, нагл, в нем не было ни капли достоинства — только дикая, животная харизма, заставлявшая кровь бешено стучать в висках. Он вовсе не был принцем на белом коне, о котором мечтает почти каждая девушка — скорее демоном из кошмаров, приходящим по ночам, когда разум отключает все запреты. И он был полной противоположностью Кучики Бьякуе, по которому Ичиго так долго сходила с ума. Вот это действительно был принц — холодный, безупречный, недосягаемый. Но теперь его образ казался блеклым, как выцветшее полотно, тогда как Гриммджоу в ее памяти вспыхивал ярко и болезненно, словно свежий ожог.       Им не суждено было быть вместе — они были созданы, чтобы рвать друг друга на части, а не для нежных объятий. Но когда ее подростковая влюбленность в Бьякую наконец окончательно угасла, жизнь с какой-то жестокой иронией решила столкнуть ее с Джагерджаком. Возможно, Куросаки даже посмеялась бы над всей абсурдностью ситуации, если бы не эти проклятые сны, снова и снова возвращающие ее в те несколько жарких ночей.       Девушка резко села, сбрасывая с себя остатки жаркого сна. Лоб покрыл холодный пот, одеяло сбилось и спуталось вокруг ног. За окном начинался новый день, но она все еще чувствовала на губах вкус его поцелуя — грубого, с привкусом крови и пота.       «Черт» — зашипела она, зарываясь длинными пальцами в копну огненно-рыжих волос, спутавшихся от сна и оглядывая холодную роскошь чужой спальни.       Именно из-за этих навязчивых мыслей она недавно получила ранение в бою и теперь отлеживалась в поместье Кучики, куда ее забрал сам Бьякуя под предлогом, что герою Сейрейтей не положено валяться в медицинском блоке четвертого отряда в окружении рядового сброда из одиннадцатого. Она даже подавилась водой, когда услышала эту фразу.       Пальцы непроизвольно потянулись к шраму на боку — физическому напоминанию о ее слабости. В этом безупречном поместье, где даже воздух казался застывшим, ее грезы о бывшем враге казались особенно кощунственными.       — Джагерджак, сука, какого черта, — голос звучал сдавленно, застрявшим в грудной клетке, — Убирайся из моей головы. Твое место в прошлом.       Но тело помнило и жаждало тепло его рук, а губы — жадных, жарких поцелуев. И как бы яростно она ни отрицала это, но каждую ночь вот уже несколько месяцев подряд ее разум предательски возвращался к нему.       Бьякую тоже мотало, это было видно невооруженным взглядом, и никакая выдержка не могла этого скрыть. Он, обычно холодный и собранный, «застегнутый на все пуговицы» теперь вел себя как влюбленный подросток. Он перевез ее в свое поместье, приставил к ней служанку и врача, которые ухаживали за ней, а сам пропадал в казармах шестого отряда сутками, находил тысячу причин не возвращаться на ночь. Когда же их пути случайно пересекались в коридорах поместья, он резко менял направление и всячески избегал попыток с ним поговорить.       А поговорить нужно было. Серьезно, по-взрослому. Чтобы раз и навсегда расставить все точки над «и» и закончить эти игры в молчанку и недосказанность, прекратить мучить друг друга раз и навсегда. Она была уверенна что он переживет, забудет, как когда-то смогла она сама.       Он как-то задал ей вопрос о ее чувствах, спросил прямо любит ли она его, и она сказала «нет». Это не была ложь, от той пылкой, слепой любви, что горела в ее сердце шесть лет назад, не осталось и пепла, но когда она случайно мимолетом ловила его взгляд, наполненный печалью, усталостью и одиночеством, в груди шевелилось что-то теплое и щемящее. Ни любовь, ни страсть, а что-то более тихое, но не менее сильное.       Она не могла дать ему свое сердце и любовь — он растоптал их тогда, в тот роковой день, но могла протянуть руку дружбы, попытаться спасти его из пучины одиночества, в которую его неуклонно затягивало. Да, пожалуй, это было в ее силах. Судьба у нее что ли такая, всех спасать. Будь то физическая угроза или ментальная.       Мысли лезли в голову назойливыми мухами, оседали тяжестью в черепной коробке. Ей не хотелось думать ни о Бьякуе с его печальными глазами, ни о Гриммджоу с его обжигающими прикосновениями, но от безделья сознание вновь и вновь предательски возвращалось к ним, рисуя перед глазами образы таких разных мужчин.       Ожесточенные бои закончились, все враги повержены, раны зашиты и зажили, даже та злосчастная, из-за которой теперь она томилась в поместье Кучики. Город восстанавливался — камни складывали обратно в стены, улицы подметали от осколков, только вот в ее душе царил полный бардак. Она жаждала сбежать домой в Мир Живых, но у шинигами, как всегда, были свои планы. Этот цирк уже порядком ей надоел.       Совет-46 встал в позу — важные, напыщенные старики требовали запретить ей покидать Общество Душ. Шинсуй, вечно улыбающийся главнокомандующий, играл в свои непонятные игры, то поддерживая и отстаивая ее право вернуться домой, то снова отдавая на растерзание бюрократам, а она томилась в ожидании и маялась от скуки. Впору было лезть на стенку и выть, но вместо этого приходилось вежливо кивать головой и стараться не закатывать глаза на очередную глупость от очередного представителя Совета, которые ходили к ней толпами для переговоров.       Бьякуя, хоть и избегал ее, невольно оказал услугу — в поместье Кучики эти назойливые переговорщики приходили по одному, а не толпой, как было бы в казармах четвертого отряда, тем более что Исане Котецу не отличалась строгостью, силой и способностью внушать страх одним своим взглядом в отличии от ее бывшего капитана Уноханы Рецу.       Каждый из визитеров в конечном итоге преследовал свою цель: одни жаждали власти, мечтая посадить на цепь «героя войны», другими двигал страх перед ее силой, а третьи ее бесили больше всех, эти хотели контролировать каждый ее шаг, каждый вздох, использовать ее как живое оружие. Они приходили с угрозами, пытались запугивать и требовали подчиниться, шантажировали семьей. Глупо. Отец и Урахара — не те, кого можно запугать. Ее сестры были в полной безопасности.       Что касается «временного запрета» на возвращение… Пусть попробуют остановить. Она не собиралась оставаться здесь плясать под их дудку. Если потребуется — пойдет напролом. И знала: найдутся капитаны и лейтенанты, которые встанут на ее сторону.

***

      — Привет.       Голос за спиной заставил Бьякую резко обернуться. Ичиго стояла в дверях его кабинета, непринужденно прислонившись плечом к косяку. Стандартная форма шинигами сидела на ней как влитая, рыжие волосы — чуть длиннее, чем он помнил — рассыпались по плечам. В голове проскочила мысль, что она опять отказывалась надевать кимоно, которые он для нее приготовил, хоть он специально и заказал более простые, без дорогих сложных узоров, которые она так отрицала. Видимо, дело было не в узорах.       — Здравствуй, Ичиго. — Бьякуя отложил кисть, стараясь сохранить невозмутимый тон. — Что привело тебя сюда?       Девушка вошла без приглашения, ее шаги были бесшумными, как у настоящего шинигами. Остановилась в шаге за его спиной, так близко, что он уловил легкий запах лекарственных трав.       — Устала валяться без дела, — ее голос звучал ровно, но в нем чувствовалось напряжение. — Когда я могу вернуться домой?       Бьякуя вздохнул на грани слышимости и фантазии, разворачиваясь к ней:       — Завтра очередное заседание Совета-46. Они никак не могут…       — Принять решение, да я знаю, — Ичиго резко перебила, обходя его и усаживаясь на край массивного дубового стола. Ее движения были нарочито небрежными. — Почему бы тебе не пропустить меня через свой личный Сенкаймон? Насколько я знаю, он не отслеживается.       Она пристально смотрела ему в глаза, и Бьякуя почувствовал, как по спине пробежал холодок. Временная шинигами, действительно временная — она никогда не была одной из них. Она принадлежала другому миру и другому времени.       — Не отслеживается, — сухо подтвердил он, отодвигая стопку документов в сторону. Его пальцы слегка дрожали, и это сбивало с толку. Он, капитан шестого отряда, чувствовал себя рядом с ней неопытным юнцом, который не знал, что говорить, как себя вести и куда деть руки. После того, как отверг ее чувства годы назад. После того как она отвергла его недавно. Эта двойственность терзала душу, а рана от ее отказа все еще кровила. Он ругал себя за слабость, за желание забрать ее из лазарета четвертого отряда к себе в поместье, за собственное бегство, но ничего не мог с собой поделать. Рядом с временно исполняющей обязанности шинигами, он терял над собой контроль.       — Но ты же следуешь приказам, конечно, — Ичиго язвительно скривила губы. — «Всех впускать, Куросаки не выпускать». Я вам что, собака на привязи?       — Ичиго…       — Можешь не объяснять, — она откинулась назад, опираясь на руки. Одна нога согнулась под ней в непринужденной позе. — Скажи только, сколько еще эта комедия продлится? Мне порядком здесь надоело.       Бьякуя изучал ее лицо. Ни следа той восторженной девочки, что когда-то смотрела на него влюбленными глазами. Вообще после всего пережитого ее взгляд изменился, больше не было в нем той искры, с которой когда-то она ворвалась в Сейрейтей и перевернула все с ног на голову. Где-то там в глубине карих глаз затаилась ледяная жесткость, граничащая с жестокостью.             Куросаки выглядела странно, холодно и отстраненно, сама себе в своих мыслях, которые теперь уже нельзя было прочитать по ее лицу. Бьякуя поймал себя на мысли, что очень часто в последнее время сравнивает ту Куросаки и новую. Да, влюбленной, готовой всех спасать девочки больше не было, ее место занял молодая женщина-воин и от этих мыслей на душе становилось тоскливо.       «Это я сделал ее такой?» — пронеслось в голове.       Куросаки, та Куросаки, казалась вечной, как будто она никогда не изменится, а теперь перед ним сидит почти другой человек.       Легкий пинок по ноге вернул его к реальности. Временная шинигами, не дождавшись ответа, легонько пнула капитана шестого отряда привлекая к себе его внимание.       — У меня нет ответа, — Бьякуя встал, обходя стол. — Совет-46 не может прийти к решению. Не хочешь присоединиться к тренировке новобранцев? Ты, кажется, восстановилась.       Ичиго спрыгнула со стола, ее движения были резкими.       — Нет. Уже договорилась с Иккаку.       — Спарринг в одиннадцатом?       — Нет, — она уже была у двери, обернулась на прощание. — Пойду бухать с лейтенантами. Делать мне больше нечего, как махать лишний раз мечом. Бывай.       Дверь захлопнулась. Бьякуя остался смотреть на пустой проем, а душу захлестнула неразбериха, какой он не знал за все свои века жизни.       «Ложь», — понял он. Иккаку сегодня в патруле, а лейтенанты на заданиях. Но больше всего его пугало другое — этот взгляд. Взгляд человека, стоящего на краю пропасти и готового вот-вот в нее упасть.

***

      Ичиго отложила в сторону телефон экраном вниз, на мгновение вспыхнувшем в сумерках теплым светом, прежде чем погаснуть, и взяла в руки бокал. Стекло было прохладным и мокрым от конденсата, на дне еле слышно потрескивали кусочки льда. Девушка откинулась на спинку плетенного кресла, прутья которого неприятно впились в спину и слегка прогнулись под ее весом, издавая тихий скрип.       С улицы доносился аромат летнего вечера — сладковатый запах цветущих лип, смешанный с ароматом свежескошенной травы и едва уловимой свежестью реки, что текла рядом, а прохладный ветер дарил долгожданное облегчение после жаркого дня.       На террасе тихо играла томная джазовая музыка, где-то за спиной звенели бокалы и приборы о посуду, разносились приглушенные голоса и звонкий смех за соседними столиками. Кто-то обсуждал дела, кто-то праздновал день рождения, по залу тут и там робко улыбались влюбленные парочки и шептали признания.       Вечер плавно перетекал в ночь. Огни фонарей зажигались один за другим, отбрасывая на стены теплый свет. Люди потихоньку оплачивали счета, вставали из-за столов, их силуэты растворялись в темноте опускающейся на город ночи, а Ичиго все сидела и сидела, отмечая свое возвращение в Мир живых и лениво наблюдая как последние гости исчезают в темноте. Она приговорила уже вторую бутылку вина. В голове плыло, мысли текли лениво и несвязно, словно ворочались в толще океана киты, а щеки горели — то ли от выпитого вина, то ли от странного, щемящего чувства, что наполняло грудь.       Девушка закрыла глаза, позволяя опускающейся на город ночи обнять себя за плечи шорохом листьев, прохладой и ароматом близкой реки, далекими теплыми огнями города. Утонуть в охватившем ее чувстве не дал коснувшийся слуха тихий скрип такого же плетенного кресла, прогнувшегося под чужим весом. Куросаки лениво открыла глаза фокусирую зрение перед собой и встретилась взглядом с лазурно-голубым, накрывшим ее девятым валом.       Сердце пропустило удар. Потом еще один — глухой, неровный, будто споткнувшийся в темноте. Еще, и еще и еще один. А потом забилось снова — бешено, неровно, словно стремясь вырваться из груди, гулко ударясь об ребра.       Слова застряли в горле. Ладони вспотели, а пальцы непроизвольно сжались в попытке ухватиться за края реальности, разлетевшейся звоном стекла и обжигающей болью в ладони. После стольких месяцев, после всех попыток его встретить, после бессонных ночей, когда она мечтала об этой встрече, он просто взял и появился, как будто кто-то сверху решил сжалиться над ней.       А он просто смотрел, и она тонула в его взгляде. Этот взгляд прожигал насквозь, выворачивал душу наизнанку. В нем было что-то нечеловеческое — холодное, безумное, бездонное как черное небо над пустынями его мира. Да, это был именно он. Тот самый взгляд, тот самый поворот головы, тот самый древесный запах парфюма и дорогой кожи, те самые губы, с которых когда-то срывались жестокие слова и которые так часто растягивались в хищном оскале.       Она должна была что-то сказать, должна была что-то сделать, засмеяться, закричать, бросить в него стоящей прямо перед ней бутылкой с остатками вина, но вместо этого продолжала молчать как влюбленная дура, которая не может дышать когда он рядом.       Он тоже молчал и смотрел на нее — спокойно, изучающе, чуть насмешливо и самодовольно, довольный произведенным на нее эффектом. Он не собирался что-то говорить, он ждал пока скажет она, но так и не дождался ответа.       Ей казалось, что прошла вечность, хотя на самом деле едва ли стрелки часов отсчитали пару секунд. Стекло затрещало и лопнуло прямо в руке, осколки впились в узкую ладонь. Ичиго даже не моргнула, лишь сильнее сжала кулак, чувствуя как стекло глубже впивается в кожу, а по предплечью быстро бегут горячие терпкие струйки. Быть рядом с ним, сидеть напротив этих глаз было невыносимо. Еще сложнее было найти в себе силы встать и уйти, тем более что ноги были ватными после выпитого, но это было необходимо сделать. Да, она бежала от него.       Девушка медленно потянулась за телефоном здоровой рукой, пока больную прижимала к груди. С сжатой в кулак ладони сквозь пальцы сочилась кровь, падая алыми каплями на белоснежные скатерти.       — Хах, героиня Сейрейтея истекает кровью, — раздался хрипловатый низкий голос напротив, от которого по спине пробежали мурашки.       — Отвали, — Ичиго нарочито избегала его взгляда, всем своим видом показывая, что ее совсем не заботит его присутствие. Однако мышцы спины напряглись, как у зверя готово атаковать или защищаться.       — Давай посмотрим, что там у тебя, шинигами, — Арранкар растянул губы в хищной улыбке и протянул руку.       Его пальцы схватили ее запястье раньше, чем она успела отдернуть руку. Ичиго резко рванулась назад с такой силой, что опрокинула стул, с грохотом упавший на пол, но его хватка оказалась железной. Он не разжал пальцы, а лишь сильнее сдавил ее руку и с силой прижал ее к столу, выкручивая запястья и заставляя Куросаки присесть. Девушка сдавленно зашипела, стараясь подавить стон боли, когда мужчина нарочито медленно разжимал её окровавленные пальцы один за одним.       — Пусти меня, ублюдок! — Ичиго предприняла еще одну попытку высвободиться.       — Ты вообще не умеешь просить по-хорошему, — прошипел он и с садистской ухмылкой надавил на раненую ладонь.       Из груди вырвался болезненный стон — живое человеческое тело в разы хуже переносило боль, оно не было создано для такого. Ладонь горела огнем, рука дрожала и отдавал в мозг острой болью при малейшем прикосновении.       — Глубоко сидит, — Гриммджоу поддел один из осколков ногтем, пошевелил. В глазах помутнело от боли, сердце заходилось истерическим стуком, билось о ребра, норовя выскочить прямо сейчас из грудной клетки. Она понимала, что ничего не сможет сделать с ним в своем физическом теле, а любые попытки дотянуться до сумки, где лежал значок временной шинигами, грубо прерывались мужчиной.       — Стой смирно, — прошипел он, когда она снова попыталась вырваться. — А то хуже сделаю.       Его свободная рука обхватила ее шею, надавливая, мешая кислороду пробираться в грудь. Он не перекрыл ее дыхание полностью, лишь чуть-чуть, ясно давая понять — еще одно движение и эти горячие пальцы сомкнутся на ее горле сильнее. Тело Ичиго предательски дрожало, ноги подкашивались.       — П-пусти… — прохрипела девушка, здоровой рукой силясь разжать его пальцы. Мужчина только рассмеялся. Ему доставляло какое-то извращенное удовольствие смотреть как настолько сильный воин корчится перед ним в своей беспомощности и хрипит от боли.       Его язык, шершавый как у кота, медленно провел по ее ране, вылизывая кровь. Ичиго зажмурилась, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Кровь пульсировала в висках, но не только от боли. Где-то внизу живота зарождалось тепло, разливаясь по телу вопреки здравому смыслу. Все чувства, обострившись до предела, кричали об опасности, умоляли бежать, а тело требовало его прикосновений. Ичиго ненавидела это предательское чувство, но чем грубее он обращался с ней, тем сильнее становился этот мерзкий трепет.       Его пальцы, сжимающие запястье, оставляли на коже жгучие следы. Каждое движение — боль, унижение, и… что-то еще. Что-то, от чего во рту пересыхало, а между ног предательски пульсировало.       — Отвратительно, — прошептала она, но бедра сами непроизвольно поддались вперед и Куросаки мысленно взвыла, проклиная свою слабость.       Гриммджоу заметил это. Его ухмылка стала шире.       — Врешь, — он швырнул ее на ближайший стол. Фарфор с грохотом разлетелся, спину обожгло новой порцией боли, — Ты вся трясешься. От страха? Или от того, как сильно хочешь, чтобы я продолжил?       Его голос, хриплый и насмешливый, скользнул по коже, как физическое прикосновение. Края слуха коснулся тяжелый выдох — он тоже был возбужден, он хотел ее. Он протиснул колено между ее бедер. Она не сопротивлялась, ноги сами собой раздвинулись чуть шире, когда он сильнее прижал ее к столу. В голове смешались мысли, сердце заходилось в бешенном ритме, разум кричал от страха перед мужчиной, а тело жаждало его. В Ичиго как будто столкнулись в яростной битве две разные личности. Ее тело жаждало прикосновений, фантазия разбушевалась и подкидывала под веки все новые и новые образы — вот он кусает ее за шею, касается горячими губами сосков, толкается в нее грубо и быстро, замирая на мгновение. Девушка чувствовала, как последние остатки разума покидают ее, и чтобы хоть как-то прийти в себя, она с силой надавила раненой ладонью на столешницу, вгоняя осколки еще глубже, дробя их на стеклянную пыль.       Острая резкая боль прокатилась по всей руке от кончиков пальцев до мозга, возвращая ей контроль над телом. Ичиго схватила Гриммджоу за плечи, с силой ударила коленом ему в живот и рванулась к выходу, пока арранкар шипел от боли. Кровь с ладони капала на паркет, оставляя прерывистый след.       — Я же сказал, стой! — мужчина догнал ее в два шага, схватив за ворот футболки.       Она резко развернулась, сжимая руку в кулак, целясь ему в нос, но он поймал ее удар одной рукой, а другой вцепился в подбородок и дернул вверх, заставляя смотреть ему в глаза.       — Ты истекаешь кровью, дура.       — Не твоя проблема! — ярость клокотала внутри, она была готова вцепиться ему в горло голыми руками и разобрать его на части. Он играл с ней, пользуясь тем, что в человеческом обличии она не может дать ему отпор.       Он фыркнул, резко развернул ее и прижал лицом к стене. Больную руку выкрутил за спину. Ичиго вскрикнула, от боли в плече, но тут же стиснула зубы.       — Стой смирно, — Гриммджоу достал из кармана нож. На мгновение ей показалось, что сейчас он приставит его к горлу и прирежет ее, но лезвие лишь блеснуло в свете ресторанных огней, поддевая осколки в ее ладони.       — А-а-аргх! — Ичиго сжала зубы и зажмурила глаза, упираясь лбом в прохладную стену.       — Тише, все уже и так смотрят.       И действительно. Ресторан замер в немом ужасе. Официанты с побелевшими лицами замерли у барной стойки и среди столов, судорожно сжимая свои подносы и выставив их перед собой в защитном жесте. Запоздалые посетители вжались в свои кресла, словно пытаясь слиться с ними, лишь бы их не заметили и не обрушили свой гнев на их головы. Несколько пар глаз со страхом и ужасом следили за каждым движением высокого мускулистого мужчины, который с хирургической жестокостью ковырялся ножом в ладони девушки. Им было жаль ее, они видели боль и испуг в ее глазах, но не находили в себе смелости вмешаться.       Он выковырял стекло. От удара о столешницу крупные осколки раздробились и ему пришлось помучиться самому, зачищая их, и помучить ее. Он видел, как лицо девушки побледнело, на висках и лбу выступила испарина, а губы скривились в гримасе боли.       — Терпи, — когда она вхлипнула от боли и закусила губу до крови. — Сама виновата.       Она тяжело дышала, а тело мелко тряслось уже не от возбуждения и страха, а он усталости, боли и кровопотери. Под ними уже образовалась лужица крови, а его рубашка, как, впрочем, и ее одежда, окрасились алым и пропитались металлическим запахом.       Гриммджоу убрал нож в карман, снял с себя рубашку, разрывая ее на части, и туго замотал рану.       — Не… не надо…       — Заткнись, — Гриммджоу раздраженно тряхнул головой, схватил ее за локоть и потащил к выходу. Ичиго уперлась и он просто подхватил ее на руки, закидывая к себе на плечо и вышел на улицу. В нос ударил запах приближающегося дождя, разгоряченного тела коснулись порывы холодного ветра.       — Отпусти, я сама могу идти! — девушка брыкалась и вырывалась, но ее удары теряли силу на глазах и превращались в жалкие тычки. Гриммджоу даже не обращал на них внимания.       — Я сказал, заткнись. В машину, — приказал он тоном, не терпящим возражений. Черный «Лексус» с затемненными стеклами стоял в двух шагах от входа. Ичиго успела лишь коротко вдохнуть запах нагретого асфальта и ночной прохлады, прежде чем он с силой швырнул ее в салон так, что девушка ударилась спиной о коробку передач.       — Сука! — выплюнула она сквозь плотно стиснутые зубы, смотря на мужчину снизу вверх и попыталась встать.       Джагерджак не дал ей этого сделать, резко захлопнув дверь автомобиля и пока она барахталась, справляясь с болью, слабостью и усталостью, уже сел рядом и повернул в замке ключ зажигания. Двигатель низко рыкнул, словно зверь, почуявший добычу.       — Пристегнись, — бросил он ледяным безразличным тоном, будто он говорил с пустым местом и не дожидаясь ответа вдавил в пол педаль газа. Машина рванула с места, вжимая Куросаки в спинку кожаного кресла.       — Куда мы едем? — она схватилась за подлокотник, когда их резко бросило в повороте.       — Домой, — его пальцы сжали руль так, что побелели костяшки. В голосе сквозила ледяна ярость. — Ты в говно пьяная и вся в крови, и если думаешь, что я позволю тебе так шататься по улицам, то ты сильно ошибаешься.       — Это не твое дело. — огрызнулась девушка, вжимая голову в дрожавшие плечи. Мужчина резко ударил по тормозам. Ее тело рванулось вперед, ремень впился в грудь. Он развернулся к ней и в свете уличных фонарей его глаза горели яростно, как у голодного хищника.       — Мое, — рыкнул он и в этом низком рычании чувствовалась угроза. Его взгляд скользнул вниз, по ее растрепанной одежде, окровавленным рукам, дрожащим губам. — Я не хочу трахать тебя после всякого сброда, а ты в таком состоянии, что сейчас тебя отымеет даже трусливый щенок.       Она стиснула зубы. В глазах стояли слезы — от злости, унижения и обиды, жгли глаза, но она не позволяла им упасть, из последних сил сохраняя остатки самоконтроля. Она не смогла дать ему отпор, показала свою слабость и теперь этот хищный зверь знает об этом, знает ее уязвимые места и будет бить именно по ним, с удовольствием наблюдая как она корчится от боли возле его ног.       Гриммджоу включил музыку. Хриплый блюз заполнил салон, смешавшись со звуком ее прерывистого дыхания. Он больше не смотрел на нее, но напряжение между ними висело плотнее, чем ночная тьма за стеклами.       В голову пришло осознание — он сильнее ее. Всегда был сильнее. И как бы она не сопротивлялась, с какой бы яростью не билась, в конечном итоге она проиграет.

***

      Гриммджоу не спрашивал хочет ли она к нему, она думала, что он едет в ее дом, чтобы оставить перед входной дверью как в прошлый раз и опять раствориться в неизвестности на неопределенное время.       Усталость, алкоголь и пережитый ужас сделали свое дело, и девушка задремала под мерный шорох шин по асфальту, стук капель по лобовому стеклу и тихую мелодию, звучавшую в динамиках автомобиля, прильнув лбом к холодному стеклу. Рука покоилась на колене, пульсировала тупой навязчивой болью, импровизированная повязка из мужской рубашки пропиталась кровью.       Из дремоты ее вырвал стук двери и холодный воздух, коснувшийся обнаженных ног. Знойный летний день, прохладный вечер в конечном итоге сменились ночным ливнем и грозой. В низких тяжелых тучах то и дело вспыхивали зарницы, освещая улицы холодным синим светом, а иногда черноту небес рассекали на части ломанные белоснежные линии. Дождь бил по крашам домов, разбивался о листья деревьев, тек быстрыми ручьями по асфальту.       Дверь автомобиля распахнулась и Ичиго дернулась, вставая. Она уже представляла, как сейчас зайдет домой, найдет отца и попросит его осмотреть руку, а потом горячий душ, кофе и теплая мягкая постель, но тут ее взгляд зацепился за радужные нефтяные разводы в лужах и отражение незнакомых вывесок. Обоняния коснулся запах дорого парфюма, кофе и свежей выпечки, витавшей в воздухе несмотря на позднее время и ночной ливень. Гриммджоу стоял в эпицентре разъярённой стихии, будто сама буря обрела плоть. Ледяные потоки дождя скатывались по его обнажённым плечам и груди, очерчивая каждый рельеф мускулов, терялись в складках промокших брюк. Мокрые пряди волос, тяжёлые как цепи, прилипли к лицу, а мерцающий свет фонарей преломлялся в каплях на его коже, подсвечивал его силуэт создавая иллюзию, будто его тело излучает собственное сияние.       Ичиго поймала себя на том, что её взгляд жадно скользит по его фигуре. Во рту пересохлом, в голове опять стало пусто. И это несмотря на все события сегодняшнего вечера. Да что же с ней происходит, что заставляет тело так реагировать на него? Она злилась на этого невыносимого мужчину, такого прекрасного, опасного и притягательного, она злилась на себя за свою слабость, за невозможность противостоять ему, за жгучее желание, накрывавшее ее с ног до головы. Как этот человек — нет, не человек, а стихийное бедствие в человеческой оболочке — мог так выбивать её из колеи?       Она ненавидела его.       Ненавидела за то, как он смотрел на неё — будто уже знал, что она дрожит не только от холода. Ненавидела себя за то, что не могла подавить жар, разливающийся под кожей, за предательские образы, которые подкидывало воображение: вот его сильные руки сжимают ее талию, прижимают к мускулистой груди так, что ребра трещат под натиском его силы, вот его губы обжигают ее шею и плечи поцелуями, спускаясь все ниже, оставляя после себя на коже красные отметки, вот его голос, хриплый и грубый, шепчущий ее имя не как вызов, а как…       — Выходи. — Его голос перечеркнул грёзы, как нож — горло. Не просьба. Приказ.       Ичиго неловко выбралась из машины, роняя сумка на асфальт, прижимая пульсирующую болью руку к груди. Ноги почти ее не держали, во всем теле чувствовалась усталость. Ледяные жесткие капли неприятно ударили по телу. Девушка наклонилась, чтобы поднять упавшую сумку и в этот момент услышала нетерпеливое цыканье сверху, а мысок дорогих ботинок пнул сумку, подталкивая ее ближе к Куросаки. Щеки обожгло обидой и стыдом — как же жалко она сейчас выглядела. Ичиго в спешке схватила сумку и попыталась встать, но запнулась об ремешок и снова рухнула на колени, упираясь руками в мокрый асфальт.       Гриммджоу раздраженно рыкнул и схватил ее за локоть, с силой потащил вверх, заставляя встать на ноги.       — Быстрее, Куросаки, — мужчина потянул ее в сторону, увлекая за собой к входной группе огромного жилого дома.       У Ичиго уже совершенно не осталось сил, чтобы сопротивляться. Она позволила себя вести, покорно шагая за мужчиной заплетающимися ногами.       — Куда ты меня привез? Ты сказал, что мы едем домой.       — Я и приехал домой, — арранкар втолкнул ее в входную дверь холла и повел к лифту, — А ты решила, что я буду кататься по городу по твоей прихоти? Идиотка.       — Хватит! — Ичиго выдернула руку и отступила назад, нащупывая за спиной кнопку вызова. — Что тебе надо, ублюдок?!       — Завали пасть, Куросаки. — его рык раздался над самым ухом. Он налетел на неё, как ураган, пальцы впились в её щёки, сжимая челюсть с такой силой, что кости скрипели. Его дыхание обожгло кожу, глаза пылали — не просто злостью, а обещанием мучительной и кровавой расправы.       — Хватит!       — Я СКАЗАЛ, ЗАВАЛИ ПАСТЬ! — его голос сорвался на крик.       Она попыталась оттолкнуть его, но это только еще больше его разозлило. Его реакция была мгновенной. Гриммджоу схватил девушку за больную ладонь и сильно вдавил большой палец прямо в раны, вырывая из уст своей жертвы болезненный вскрик. Мужчина замер на мгновение, наблюдая как ее красивое лицо исказило гримасой боли. Его вторая рука сжалась в кулак, мышцы напряглись для удара.       Временная шинигами инстинктивно выставила свободную руку перед собой в защитном жесте, готовясь к новой боли.       Но удара не последовало.       Вместо этого он с гулким рычанием схватил ее за шею сзади, заставляя нагнуть голову, и потащил к квартире. Дверь захлопнулась за ними с таким грохотом, что стены содрогнулись.       Ичиго не успела опомниться, как он швырнул ее в прихожую. Она пролетела метр и, запнувшись в собственных ногах, упала на холодный твердый кафель. Колени и руки обожгло болью, перед глазами заплясали белые огоньки.       Гриммджоу стоял над ней, его глаза медленно скользили по её телу — мокрому, дрожащему, беспомощному. Дождевые капли стекали с ее ресниц, смешиваясь с чем-то соленым на щеках. Его взгляд, тяжелый и медленный, полз по ее телу, будто ощупывая каждую кривую линию, каждый изгиб.       Она была жалкой. Он смотрел и не мог поверить, что эта девчонка когда-то победила его в бою. Почему она не сопротивляется? Не сопротивляется как положено воину, с той мощью, которой обладает? Что это за жалкие попытки наброситься на него с кулаками? Крики, слезы… Да, он видел ее слезы, но предпочел сделать вид, что не заметил. Эта не та Куросаки, ее как будто подменили. Тень былого врага.       Где его яростный враг, которого он так жаждал сломать и подчинить себе? Где ее клинок, разрывающий небо? Где тот огонь в глазах, что выжигал ему душу дотла в каждом бою? Где ее ярость, та самая, что заставляла его кровь вскипать с жилах? Он жаждал испытать на себе ее новую силу, он слышал о ней, он краем глаза видел два клинка в ее руках.       Это бесило, клокотало яростью в грудной клетке. Хотелось уничтожить и разорвать на кусочки эту лживую Куросаки, которая куда-то спрятала ту желанную, выбить с нее информацию где же она ее прячет.       — Ты… — его голос прозвучал хрипло, будто сквозь зубы пропускал раскаленное железо. — Ты где-то спрятала ее. Настоящую.       Его пальцы сжались в кулаки, сухожилия выступили белыми полосами под кожей. А она просто лежала, сжавшись в жалкий мокрый комок на полу.       Взгляд зацепился за лужицу крови возле девушки, сочившуюся с ее сжатых пальцев сквозь пропитанную насквозь некогда белоснежную ткань его рубашки, а потом и за свою окровавленную руку. Без слов, он резким движением развернулся и шагнул в сторону ванной, прикрыв за собой дверь.       Ичиго не знала сколько времени так пролежала пока боль в теле не утихла. Падая, она налетела на угол тумбочки и рассекла бровь. Кровь стекала по лицу, застилая взгляд, в голове гудело. Тело охватило слабостью.       Она слышала запах пара и цитрусов, доносившийся из приоткрытой двери, слышала плеск воды.       Надо встать и уйти, пока он отвлекся от нее, пока она там занят собой. Кто знает какие мысли живут в этой дикой голове.       Ичиго попыталась нащупать значок временной шинигами в кармане шорт. «Быстрее, быстрее. Ну где же ты». Разум уже была готова охватить паника, но вот пальцы сомкнулись на твердом многоугольнике, и девушка судорожно вытащила деревяшку, крепко сжимая ее, как свой единственный шанс на спасение.       Куросаки медленно и осторожно поднялась, стараясь не издавать лишних звуков, чтобы он не услышал ее, предварительно сняв с ног тяжелые массивные лоферы. Она старалась ступать босыми ногами как можно тише, прокрадываясь мимо ванной. Лишь бы не услышал, лишь бы не заметил. Алкоголь, усталось и слабость не облегчали ей задачу, а только усложняли.       Ее дрожащие окровавленные пальцы уже сомкнулись на ручке входной двери и надавили вниз. Та легко поддалась тихо скрипнув, дверь приоткрылась. Сердце замерло, пропуская удар, тело напряглось, готовое бежать сразу же, как она выскочит за дверь, но…       Горячие пальцы больно сжали плечо и развернули ее к себе резко, требовательно. Ее золотисто-карие глаза встретились с его лазурно-голубыми, сейчас почти синими от горевшей в них ярости. Весь его образ — его глаза, сжатые в тонкую линию губы, напряженная челюсть — кричали «Убью».       Ичиго дернула руку с значком шинигами к груди, но не успела коснуться им себя. Гриммджоу схватил ее за шею и приложил головой о стену. А потом последовал удар в живот, от которого она не смогла защититься. Воздух выбило из легких, перед глазами все поплыло. Пальцы разжались и деревяшка, нагретая теплом ее ладоней, упала на пол с гулким звуком, закатилась куда-то. «Тварь» услышала она краем сознания, оседая на пол. А дальше он опять куда-то ее потащил.

***

      Ледяное сияние ламп отражалось в глянцевых поверхностях, создавая странное впечатление. Каждая деталь здесь была наполнена дорогим минимализмом и строгостью. Как будто здесь не жили, не готовили завтрак и не ужинали за бокалом вина. Ни крошки на поверхностях, ни пятнышка на идеальном фартуке из матового стекла. Только бутылка дорогого виски, полупустой стакан с отпечатком губ на ободке, да аптечка.       Ичиго сидела на столешнице из черного мрамора, ее босые ноги болтались в воздухе, совсем чуть-чуть не доставая по такого же черного и идеально чистого пола. Мрамор холодил ее обнаженные бедра. Он посадил ее на столешницу сам, без спроса и предупреждения. Просто обхватил за талию и усадил. Как какую-то вещь.       Внезапно от схватил ее за волосы на затылке, потянул назад, заставляя запрокинуть голову. Губ коснулось стекло бутылки.       — Пей! — скомандовал мужчина и наклонил бутылку.       Алкоголь хлынул в горло обжигая его. Она давилась и кашляла, задыхалась, мотала головой, пытаясь вырваться, но он не останавливался, пока бутылка не опустела наполовину.       — Не дергайся, — его голос звучал ровно и спокойно, но слух улавливал какую-то странную ноту — не то раздражение, не то что-то более сложное и глубокое.       Левой рукой он зафиксировал ее запястье, прижав к мрамору с такой силой, что белые пятна проступили вокруг его пальцев. Правой взял бутылку с какой-то люксовой водкой, Ичиго не разглядела. Жидкость хлынула на рану серебристым ледяным потоком. Ичиго стиснула зубы до скрежета, стараясь сдержать крик, но тот все равно вырвался из груди, пронзительный и протяжный.       — А-а-аргх!       Боль была ослепительной. Ичиго выгнулась в пояснице, свободной рукой вцепившись в край столешницы, пытаясь высвободить горевшую огнем руку из стального захвата. Капли пота выступили на лбу, смешавшись с дождевой влагой в волосах.       — Я же сказал — не дергайся! — мужчина отставил в сторону бутылку, и достал хирургический набор. Инструменты блеснули в ярком свете. — Не дергайся, или сделаю хуже.       — Не надо… — ей было тяжело говорить, каждое слово давалось с большим трудом, язык еле ворочался во рту. — Пожалуйста.       — Аха, ты научилась просить? — усмехнулся мужчина, беря в руки инструменты.       Ичиго взвыла, судорожно пытаясь освободить руку, когда игла вонзилась в воспаленные края раны, а нить протянулась сквозь кожу. Она хватала свободной рукой его за руку, пытаясь убрать ее, дергала ногами, силясь отпихнуть его, упиралась рукой ему в грудь, но все попытки были тщетны — он значительно превосходил ее в размерах и физической силе. Кажется, она сорвалась на крик и мольбы, просила прекратить, перестать ее мучить, обещала сделать все что он пожелает, только бы он остановился.       Но мужчина ее не слышал. Он рухнул с головой в эти ощущения. Каждый ее вскрик, каждая мольба отзывалась в нем глубоким, животным удовольствием. Он чувствовал, как она трепещет под его пальцами, как сильнее напрягаются мышцы каждый раз, когда игла пронзает кожу, нарочито медленно и сильно глубже, чем требовалось. Он мог бы вколоть обезболивающее, мог бы шить аккуратнее, не причиняя ненужных страданий, но ее крики, ее стоны, каждый беспомощный толчок и удар, все это доставляло ему удовольствие. Но что-то было не так…       Гриммджоу остановился и прислушался. Было тихо. Ичиго больше не кричала и не вырывалась. Она упала на спину, длинные огненно-рыжие волосы разметались по столешнице, а бледная, как лист бумаги, кожа резко контрастировала с ее матовой чернотой. Из-под густых пушистых ресниц по щекам струились ручейки слез, губы были искусаны до крови. Девушка тяжело дышала, мелко подрагивая всем телом.       — Блять, — он выругался сквозь зубы, понимая, что слишком увлекся.       Он плеснул на свежие швы остатки водки, наблюдая как рука судорожно дернулась, разорвал упаковку стерильного бинта зубами и принялся туго бинтовать руку.       Ичиго все также лежала, шепча пересохшими губами что-то бессвязное так тихо, что даже его острый кошачий слух не мог разобрать ее слов.       Закончив, мужчина отошел к раковине, бросил туда окровавленные полотенца и инструменты и вымыл руки. В зеркальном фартуке отражалось ее изможденное тело. Гриммждоу взял со стола бокал виски и выпил его залпом не разбирая вкуса, а потом набрал в этот же стакан ледяной воды и поднес к губам девушки, приподнимая ее голову.       — Пей, — он наклонил стакан, но жидкость вылилась из ее рта, потекла струйками по подбородку, скатилась на шею и утонула в вороте промокшей насквозь футболки, которая впитала в себя запах ее духов, дождя, пота и крови. — Пей, сука.       Прошло несколько мгновений прежде, чем она сделала первый глоток. Потом еще один. И еще. Ичиго разлепила потяжелевшие от влаги ресницы и сфокусировала взгляд, затуманенный болью, усталостью и алкоголем, на своем мучителе.       Он придвинулся ближе, его бедра раздвинули ее колени, но ожидаемой и такой желанной реакции не последовало. Ичиго просто смотрела куда-то вперед себя и ни на что не реагировала. Джагердджак скривил губы в недовольной гримасе и раздосадовано цикнул. Он перегнул палку и Куросаки куда-то поплыла. Теперь не то, что воина, а даже той жалкой девчонки не осталось. Какая же она все-таки слабачка, раз готова упасть в обморок от простой царапины на руке.       — Можешь проваливать.       Ичиго проводила взглядом удаляющуюся с кухни широкую мужскую спину. Сил шевелиться не было, голова раскалывалась, яркий холодный свет ламп бил по глазам, выжигая сетчатку, рука горела огнем. Но хотя бы он больше не мучал ее, и она могла убраться из этого ужасного места. Девушка сползла со столешницы с намерением покинуть это квартиру как можно скорее, но ноги подкосились, в глазах помутнело и она упала, погружаясь в спасительную темноту.

***

      Гриммджоу провел рукой по влажным волосам, смахивая последние капли воды, сдернул с плеча мокрое полотенце, бросил его на пол и уже собирался рухнуть на кровать и забыться сном, как вдруг тишину пустой квартиры разорвал резкий пронзительный звук. Он выглянул из спальни в холл, ища глазами источник шума. Им оказался не телефон, как в первые секунды он решил, а странный деревянный предмет, мигающий желтыми огоньками в такт издаваемому звону. Деревяшка лежала под консолью для ключей, будто нарочно дожидаясь момента, когда он соберется лечь.       Мужчина поднял странный предмет в руки, ища кнопку или что-то, чем можно было выключить жуткий писк, резавший его и без того острый слух, и в тоже мгновение почувствовал раньше, чем осознал — риацу Пустого где-то в городе, сильная, злая и ненасытная. Сложить два и два не составило труда — эту штуку оставила Куросаки, видимо какая-то шинигамская приблуда. Предупредительная? Вот дура.       Он уже занес руку, чтобы выбросить нарушительницу спокойствия в окно, как взгляд зацепился за женскую обувь, брошенную посреди холла. Ее обувь. Куросаки ушла босой? Арранкар дернул ручку входной двери, но та была закрыта. Мысль зацепилась за сознание и не отпускала. Гриммджоу двинулся на кухню, где оставил девушку прежде, чем пойти в душ, ступая босыми ногами по холодному кафелю.       Кухня встретила его пустотой и тусклыми огнями ночного освещения. Мужчина застыл в дверном проеме, вглядываясь в темноту. В помещении стоял запах спирта, крови и пряные отголоски аромата ее духов. Ничего необычного. Он уже собирался вернуться в спальню, когда взгляд выхватил неподвижный женский силуэт у подножья столешницы, изломанной куклой распластавшийся на полу.       Длинные рыжие волосы, напоминавшие пламя, разметались по полу, спутавшись и слипшись от дождевой воды и пота. Белая футболка была измята и забрызгана кровью справа и в районе живота, а пальцы ее правой руки, неестественно бледные на фоне темного кафеля, все еще сохраняли напряженную позу, сжавшись в кулак. На сделанной совсем недавно повязке уже вновь проступили алые пятна — кровь все никак не хотела останавливаться.       Он опустился на корточки с хищной грацией, какими были все его движения, впиваясь грубыми пальцами в линию подбородка девушки, резко разворачивая ее лицом к себе, чтобы оценить состояние.       — Эй, Куросаки, — его голос, обычно саркастичный и громкий, теперь звучал приглушенно, словно он говорил из-под толщи воды.       Ответа не последовало.       — Блять, — прошипел он сквозь плотно стиснутые зубы. Его левая ладонь с неожиданной для него самого осторожностью скользнула под затылок, приподнимая голову, а пальцы правой нащупали пульс на шее, где тонкая кожа едва прикрывала хрупкие сосуды.       Он всматривался в ее лицо, отмечая про себя изменения, произошедшие за этот короткий промежуток времени: губы, чуть пухлые и мягкие, такие выразительные в гневе, теперь приобрели болезненную бледность с отчетливым синеватым оттенком в тех местах, где она кусала их когда корежилась под ним от боли; веки, обрамленные пушистыми длинными ресницами, казались почти прозрачными, с проступающей сеткой фиолетовых капилляров, под глазами залегли глубокие тени, а пульс под его пальцами напоминал тонкую нить, дрожавшую, прерывистую, едва уловимую.       Резким движением он перевернул ее на спину. С губ девушки сорвался тихий стон. Руки разметались по полу обнажая пропитанную алой кровью повязку на руке, фиолетовые отпечатки его пальцев на тонком запястье, оставшиеся в тех местах, где он держал ее, синяки на коленях, и множество мелких царапин, полученных ею в ходе их потасовок.       — Ты что, решила сдохнуть у меня на кухне? — его голос прозвучал странно, сухо, с едва уловимой ноткой чего-то, что могло быть «раздраженной тревогой», если бы такое существо как он вообще было способно на подобные эмоции.       Деревянный детектор Пустых, этот нелепый шинигамский артефакт, продолжал пронзительно вопить и сверкать желтыми огоньками, отражаясь в кухонной технике и гладких поверхностях, создавая тревожную атмосферу. Гриммджоу, не отрывая взгляда от бледного лица, пнул устройство, но оно лишь подпрыгнуло, усиливая сигнал, будто издеваясь над ним.       Резким движением он с легкостью подхватил Куросаки одной рукой под сгиб коленей, а другой обхватил плечи, прижимая к широкой груди. Ее тело обмякло у него на руках, повисло безвольной безжизненной куклой, голова беспомощно откинулась назад и свесилась вниз, обнажая линию горла — такую тонкую, что он мог обхватить ее одной рукой и запросто переломить.       — Такая легкая… — пробормотал он, удивленно отмечая, насколько беззащитной она казалась без привычного оружия в руках, без того огня в глазах, который всегда вызывал у него желание разорвать наглую шинигами на кусочки.       Мужчина перенес девушку в гостиную и опустил на кожаный диван. Тело дернулось в странном спазме, губы шевельнулись, пытаясь что-то сказать, но издав лишь беззвучный шепот.       — Не смей подыхать, дура, — его пальцы вцепились в ее плечи с такой силой, что даже в бессознательном состоянии она скривилась от боли. — Не смей подыхать, пока я не разрешил.       Где-то в глубине квартиры наконец замолчал детектор шинигами, оставив после себя звенящую тишину, нарушаемую только ее хриплым дыханием и тиканьем настенных часов, методично отсчитывающих секунду за секундой. И глухим стуком его собственного сердца, почему-то участившимся.       Мужчина сжал ее ладонь, надавливая большим пальцем на раны — боль должна была привести ее в чувства, но она лишь слабо застонала, не открывая глаз.                   Гриммджоу накрыли странные, незнакомые чувства. Это были не привычные ярость и раздражение, а нечто иное, то, что он никогда ни к кому не чувствовал. Эти новые эмоции, накрывающие его с головой, обжигали раскаленным металлом и от вскочил с дивана, выругнувшись сквозь стиснутые зубы.       — Блять, блять, блять, — как заведенный твердил он, пока его подрагивающие пальцы с неожиданной и нехарактерной ему неуверенностью набирали номер, который он никогда бы и не подумал использовать.       Через несколько мучительно долгих мгновений «на том конце провода» раздался сонный и недовольный голос.       — Урю, мне нужен врач. Срочно. Сейчас.