Часть 2

      Сознание возвращалось обрывками, словно сменялись картинки на старом проекторе. Сначала — свет. Последний луч заходящего солнца пробился через панорамное окно и скользнул прямо по глазам, отозвался резкой болью. Потом — осязание. Она лежала на кожаном диване, накрытая тонкой простыней. Правая ладонь пульсировала притупленной болью, обнаженное тело неприятно липло к кожаной поверхности, под спиной и бедрами было влажно, а предплечья касался легкий прохладный ветер. Дальше — обоняние. Ноздрей коснулся аромат дорогой выпивки, кожи и фруктов, и чем-то неуловимо мужским.       Последним вернулось зрение. Ичиго открыла глаза и перед взглядом поплыл идеально белоснежный потолок, гладкий как поверхность зеркала. Девушка попыталась встать, простынь сползла, обнажая плечи и грудь. Тело ломило, как будто она вчера весь день гоняла Пустых по улицам города, в висках в такт ее пульсу стучал молот, язык прилип к пересохшему небу, а в горле першило, как будто она долго дышала через рот.       Куросаки огляделась. Абсолютно незнакомое помещение, по виду — гостиная, просторная, светлая и бездушная. Ничего лишнего — высокие белые потолки и такие же белые стены, темный мрамор полов, кожаный диван, стеклянный столик рядом с креслом, на котором стояла открытая бутылка виски и полупустой стакан, огромный телевизор на противоположной стене и тяжелые темные шторы, раздвинутые сейчас, открывающие вид на панорамное окно. Помещение было невероятно чистым, почти стерильным — в лучах вечернего солнца не отражалось ни пылинки.       В комнате было холодно. В углу под потолком тихо шуршал кондиционер. Девушка поискала глазами пульт от него, но ничего не обнаружила.       Ичиго поднялась с дивана, тихо постанывая от прокатившегося в голове и подступившей к горлу тошноты. Надо было найти воды и что-то перекусить. Когда она ела в последний раз? Сколько вообще времени прошло с того вечера, когда она встретила…       Тумблер включили. В памяти резко стали возникать отрывочные воспоминания, никак не складывающиеся в полноценную картину: его грубые пальцы, выковыривающие стекло и сжимающие запястье до треска костей; боль, острая и жгучая, сводящая с ума когда водка льется на рану; его голос, насмешливый и властный, его колено между ее бедер…       Девушка застонала, пряча лицо в руки. Почему она лежала абсолютно голая, на ней не было даже белья? Что вчера произошло? Неужели он ее…       Нет, нет, нет. Этого не может быть. Надо успокоиться и прийти в себя. Все потом, сейчас — найти воды и унять чем-нибудь голодные спазмы в желудке.              Кухня оказалась такой же безжизненной, как и гостиная. Холодильник зиял пустотой, ничего кроме бутылки текилы и трех кубиков льда. Шкафы — стеклянные бокалы, бутылки коллекционного алкоголя, но ни крошки еды. На мраморной столешнице засохшие пятна крови, бутылка из-под водки и разорванная упаковка хирургических ниток. Окровавленные полотенца и инструменты в раковине. Ичиго открыла кран, подставила ладонь, набирая в нее воду и склонилась вниз, жадно хватая пересохшими губами отдающую хлоркой воду. Холодная вода резанула по пересохшему горлу наждачкой даря облегчение. Напившись, девушка вытерла рот тыльной стороной ладони. В голове продолжали роиться мысли, как назойливые мухи. Опять возник вопрос «Что он со мной сделал?». Она не могла отделаться от тревожных образов и ощущения грязи.       Переход в ванную комнату стал бессознательным движением — босые ступни скользили по ледяному полу, словно по льду забытого озера. Дверь распахнулась с тихим вздохом, обнажая пространство, где роскошь граничила с аскетизмом: черный оникс раковины поглощал свет, а хромированные детали сверкали, как лезвия. Никаких лишних деталей, никаких перегородок и шторок, ничего, что могло бы скрыть.       Горячие струи воды обожгли кожу, но Ичиго не убавила кран. Пусть горит, пусть смоет этот кошмар. В запотевающем зеркале напротив отражалось ее изможденное лицо: синяк на скуле в форме его пальцев, ссадина с запекшейся кровью на лбу, красные прожилки в белках глаз, кровоподтеки на бедрах в тех местах, где он прижимал ее к столешнице, синяки на коленях и на запястье, словно следы от оков, залегшие под глазами тени. И главный трофей — неровные, грубые швы, стянувшие края рваной, воспаленной раны. Слишком глубокие, небрежные, от таких останутся шрамы. Он не просто зашивал, он нарочно причинял ей лишнюю боль.       Дверь ванной распахнулась беззвучно, впуская потоки холодного воздуха, облизавшие ее ноги. Ичиго почувствовала это раньше, чем увидела в облаке пара его массивную высокую фигуру, замершую на пороге. Его невыносимые, ненавистные голубые глаза скользили по ее обнаженному телу, изучая каждую деталь.       

      ***

      Ичиго не двинулась с места, не попыталась прикрыться, лишь развернулась к нему еще больше и опустила руки, обнажая синяки на теле и лице. Ее глаза горели вызовом, они будто спрашивали зло и надменно: «Нравится? Это твоя работа».       Он видит все — каждый изгиб, каждую впадину, каждый шрам, оставленный его же руками, будто карта их бесконечной битвы.       Гриммджо накрывает яростью. Он ждал, что она закричит, затрясется, попытается спрятаться и даже, может быть, примется рыдать, свернувшись жалким комком на полу ванной, но она стоит как будто так и надо. Его пальцы сжимаются в кулаки до хруста костяшек от бешенства, что она не стыдится, не прикрывает грудь, не скрывает синяки на бедрах, а выставляет их напоказ, словно трофеи.       Капли воды продолжают барабанить по ее плечам и спине, стекают по ключицам в ложбинку между грудей, вниз по упругому подтянутому животу и еще ниже…       В паху приливает кровь и он ненавидит себя за эту слабость. Новые волны ярости прокатываются по голове. «Это не она. Это просто тело». — лжет он себе, прекрасно зная, что ни одно существо во всех мирах не заставляло его кожу так гореть, каждый нерв так обостряться, а сердце так бешено колотиться. Он мечется во внутренней борьбе с самим собой между желанием схватить ее за горло и прижать с холодной стене, заставить наконец-то закрыться, и желанием вцепиться зубами в шею, оставляя новые отметины, сорвать с ее губ его имя не в пылу битвы, а в этом тесном жарком пространстве, где она абсолютно голая и беззащитная…       Он ловит ее взгляд — вызывающий, испытывающий его, и новая волна ярости прокатывается по телу. Она загнала его в ловушку, охотник и жертва поменялись местами. Она знает, что он ее не тронет, потому что тогда это будет значить его поражение. А он не может проиграть этой недошинигами. Не в этот раз.       — Что, Куросаки, надоело ныть? Или ты решила отблагодарить меня за помощь таким способом? — бросает он через плечо, делая вид что уходит, но в последний миг его взгляд выхватывает капли на ее ресницах и дрожь в пальцах, по которым опять стекают розовые капли, разбавленные водой.       Прежде чем уйти, мужчина бросает на раковину чистую футболку и свежие бинты.       — Врач запретил тебе мочить руку.              Уличный воздух врезался в легкие лезвием ночного холода, но Гриммджо лишь глубже затянулся, пока дым, едкий и горький, не заполнил рот. Мужчина сжал перила, и металл подался с тихим стоном, будто чувствуя ту ярость, что пульсировала в его жилах. Не просто гнев — нечто глубже, темнее, опаснее. Это было бешенство на самого себя, на предательскую дрожь в кончиках пальцев, на тепло, что разлилось по животу, когда его взгляд скользнул по каплям, стекающим между ее грудей.       В груди клокотала ненависть за свою же слабость. Он ненавидел, как его тело отреагировало на нее. Ненавидел, что запомнил каждую деталь. Он всматривался в игру дыма и огней, но видел то изгибы ее тела, то образы своих собственных пальцев, сжимающих ее бедра. Этот образ стоял перед его глазами, даже когда он их закрывал и надавливал пальцами до цветных кругов.       Сигарета догорела до фильтра, обжигая пальцы. Он даже не вздрогнул.       Где-то за спиной, в глубине квартиры, была она — мокрая, голая, живая. Если он обернется сейчас, если увидит ее снова…       Гриммджо резко развернулся, швырнув окурок в ночь. Искры рассыпались яркими рыжими точками, как его последние сомнения. Он сделал шаг к двери, ведущей на балкон, и остановился, сжимая протянутую к ручке руку в кулак.       — Еще не время, — остатки здравого смысла цеплялись за сознание, но тело помнило, тело хотело ее. Казалось, что обратный отсчет уже запущен.       Рука, поднятая к ручке, сжалась в кулак. Дверь все еще оставалась распахнутой, как приглашение, как испытание, как проклятие. До его слуха доносился неровный плеск воды и казалось, будто он видит, как Ичиго зарывается длинными пальцами в тяжесть рыжих волос, пропитанных влагой, закидывает голову назад, обнажая тонкую шею.       Он зарычал, низко, по-звериному, и резко дернул дверь на себя, отрезая себя от искушения. На этот раз. Но где-то в глубине, в том месте, куда он никогда не заглядывал, уже шевелилось понимание — в следующий раз он может не выдержать.       Это искушение накрывало его уже второй вечер подряд, испытывая на прочность.              Но и он видел ее слабость. Видел, как она выгибалась от боли, слышал ее крики, видел ужас и страх в ее глазах. Это ее форма была слаба и уязвима.              Мужчина вернулся с балкона в тот самый момент, когда Ичиго, одетая в его черную футболку на голое влажное тело, которая едва ли прикрывала бедра, вошла на кухню и села на высокий стул возле барной стойки. О том, что под ней не было никакого белья Гриммджо прекрасно знал и эта мысль отдавала сладостью внизу живота.       С длинных, потемневших от воды, волос стекали редкие капли, падая на пол, а футболка на спине уже пропиталась влагой. Девушка теребила бинт на руке, пытаясь затянуть его сильнее, но у нее ничего не выходило — край постоянно соскальзывал, цеплялся за торчавшие узелки ниток, причиняя боль.       — Дай сюда, — мужчина встал рядом с девушкой, протягивая ей свою руку. Новая волна ярости поднялась в нем. Что это за странное отвратительное чувство, что заставляло его помогать ей?       — Отвали, — огрызнулась она, даже не взглянув на него.       — Я сказал, дай сюда свою чертову руку, — прорычал он, чеканя каждое слово и не дожидаясь ответа, грубо схватил ее за ладонь, дергая на себя и сжимая, намеренно причиняя очередную порцию боли, чтобы знала кто здесь главный.       Ичиго чуть пошатнулась, поддавшись в его сторону и замерла, глядя как его сильные пальцы убирают бинт в сторону, наносят какую-то мазь на швы и снова бинтуют руку, перетягивая туго, обматывая запястье так, чтобы бинт не соскочил случайно.       Гриммджо видел, как Ичиго морщится от боли и хмурит брови еще сильнее, видел залегшие под глазами глубокие тени и все еще нездоровую бледность лица. А еще слышал, как урчит у нее в животе.       Закончив, он грубо оттолкнул ее руку от себя и спросил:       — Голодная?       — Нет, — солгала она.       Ее голос звучал твердо, но он знал, что это ложь. Глупая детская ложь. Урчащий живот с головой ее выдавал. А еще он знал, что последний раз она ела вчера вечером какую-то бабскую траву в том самом ресторане. Откуда? Он был там. С самого начала.       Он вернулся в Каракуру двумя неделями ранее, но не нашел ее ни дома у чекнутого папаши, ни на крошечной съемной квартире, ни в лавочке у панамочника. Даже следа ее духовной силы не удалось обнаружить. Куросаки хорошо научилась прятать свою духовную силу, но он всегда мог ее почувствовать. Даже когда она скрывалась, даже когда пыталась раствориться в толпе — он знал, чувствовал ее присутствие. Ее риацу была как удар молнии — резкая, взрывная, с горьким послевкусием безумием, с металлическим привкусом на языке. Он впервые ощутил, увидев ее в маске Пустого, когда ее глаза горели холодным безумием, а улыбка, исказившая лицо, была острее лезвия. С тех пор он не мог забыть этот вкус и каждый раз отыскивал ее именно по нему.       За две недели недошинигами так и не объявилась, а понамочник лишь прятал глаза под своей проклятой панамкой, когда давал ему гигай, и уклончиво отвечал, что Ичиго навещает своих друзей-шинигами. Но Гриммджо видел тень тревоги в его глазах.       Она вернулась тем вечером. Он просто почувствовал, как на город, словно волна, поднявшаяся с глубин океана, обрушилась ее духовная энергия — тяжелая, густая, ядовитая. Воздух затрещал, дрогнули стекла в окнах, а где-то вдали, в темноте переулков, завыли бродячие собаки, почуяв нечто ужасное и опасное. А потом она исчезла. Также внезапно, как и появилась, оставив после себя лишь тонкий шлейф раздражения и злости. Еще несколько минут и он видит ее. Куросаки ворвалась на террасу ресторана, как внезапный яростный порыв ветра, сметающий все на своем пути. Рыжие волосы, растрепанные яростью или бегом, вспыхивали в вечерних огнях, словно языки пламени. Она выглядела совершенно обычно — простая белая футболка и дерзкие короткие джинсовые шорты. Как будто это не её духовная энергия всего мгновение назад клокотала в воздухе, готовая испепелить город до тла.       Она пронеслась мимо его стола даже не обратив внимания, хотя он сидел намеренно открыто и демонстративно. Её спортивное, подтянутое тело двигалось с грацией хищницы — футболка обтягивала упругий торс, задралась на животе, обнажая полоску загорелой кожи. Короткие шорты подчеркивали бесконечные ноги с рельефными мышцами. Массивные лоферы на босых ногах лишь акцентировали хрупкость тонких щиколоток. Её запах — смесь фруктов, мускуса и чего-то неуловимого, дикого — на мгновение заполнил пространство между ними.       «Эти ублюдки выставили мне условия…» — её голос, резкий и хриплый, врезался в вечерний покой. «Хотят посадить на цепь, как сторожевого пса…»       Гриммджо наблюдал. Все в ней было знакомо и чуждо одновременно. Он знал каждую черту ее лица, но только в ярости боя. Видел ее тело, но только в форме шинигами, когда каждый мускул был напряжён для удара, а глаза горели решимостью. А теперь она была в физическом теле, в гигае. И он хотел проверить, где проходит грань между её физической оболочкой и той неукротимой силой, что он знал. Понять — можно ли сломать её здесь, в этом мире, или истинная Ичиго доступна только в мире духов. Он собирался выяснить это. Лично. Болезненно. До последней капли крови.              — Не пизди мне, — мужчина достал из бумажных пакетов контейнеры с едой и бросил их на стол перед девушкой. — Сдай свой гигай панамочнику, кажется он бракованный.       Он хотел добавить еще что-то едкое, обидное, но взгляд зацепился за расширившиеся глаза Куросаки и слова застряли в глотке. Он выпрямился, как в замедленной съемке, встречаясь с ее шокированным взглядом.       — Гриммджо, — хрипло, почти шепотом потрескавшимися сухими губами. — Это не гигай.       — Что?       — Это не гигай, — Ичиго выглядит так, будто ее ударили по голове чем-то тяжелым. Она отстраненно смотрит на свою перевязанную ладонь. — Это живое тело. Из плоти и крови.       На кухне повисла тишина, нарушаема лишь ровным ходом часовых стрелок и мерным гудением холодильника.       Гриммджо замер, будто воздух вокруг внезапно превратился в бетон. Его пальцы, только что с такой силой швырнувшие контейнеры, непроизвольно дёрнулись.       «Не гигай?» — мысль ударила в голову, оседая тяжестью в черепной коробке.       Этого не может быть. Он, Гриммджо Джагерджак, секста эспада, который всегда видел суть вещей, который чуял ложь на подсознательном уровне, ошибся? В груди разливалась ярость на самого себя за свою ошибку. За то, что она увидела его ошибку. Он ненавидел это. Но больше всего он ненавидел ее правду, потому что она все меняла.       Гриммджо привык видеть в ней воина — сильного и решительного, способного принять его ярость и ответить ему с неменьшей. Ее человеческая оболочка всегда для него была лишь фасадом для Мира Живых, просто формальность, временной формой, которую можно игнорировать, вроде его собственного гигая. Но если это не гигай, как он думал, а ее настоящее тело…       Раньше он мог бить ее, ломать, доводить до предела, зная, что она выдержит, но если это ее живое тело… Он мог убить ее случайно?       Он смотрит на свежие бинты на ее правой ладони, а перед глазами в красках стоит картина, как он зашивает ее раны, намеренно причиняя боль, проверяя сколько она сможет выдержать. Не потому, что ему интересны пределы человеческого тела, вовсе нет, а потому что ему интересно насколько хватит ее терпения и где та грань, когда она возьмется за клинок. Смотрит на синяки от его рук на ее запястье и на скуле, вспоминает фиолетовые разводы на бедрах и кровь, которая никак не хотела останавливаться.       А еще, он вспоминает, как ее рука взметнулась к груди там, возле входной двери, когда он застукал ее за попыткой побега. И этот кусок деревяшки… Она пыталась позвать на помощь или принять форму шинигами, чтобы… Сразиться с ним? Или спастись от него?       — Хуйня какая-то, — бросил он, но собственный голос прозвучал фальшиво. Он отвернулся, резко, будто хотел отрубить этот момент, но образ ее человеческой руки, ее человеческой крови уже въелся в мозг, а в ушах стоял ее крик прекратить.       — Тогда тем более жри, идиотка, — прошипел он сквозь зубы, уже направляясь к выходу и видя в отражении оконных стекол ссутулившуюся фигуру.       Если это настоящая Куросаки, то с кем он бился все это время с Мире Духов? Сталь чьего клинка скрежетала о его когти, выбивая искры при каждом ударе под искусственным небом Уэко Мундо? Кто оставил этот шрам на его груди от Гетсуги Теншоу? Это не могла быть другая Куросаки Ичиго, ведь он видел в ее глазах тот же самый огонь, что и у его противника. Как она могла быть такой разной? Разве могло человеческое тело — это хрупкое месиво из плоти и крови — вместить ту Куросаки, что дралась как демон? Ту, что победила Айзена и Императора квинси, ту, чья риацу заставляла содрагаться землю? Или она всегда была обеими? И шинигами, и человеком. И воином, и девчонкой. И его противником.       Лезвие, так похожее на миниатюрную версию ее Зангецу, блеснуло в тусклом свете. Нож вошел в бок Гриммдо с мокрым хрустом. Он потерял бдительность, а она этим воспользовалась. Напала со спины. Он чувствовал, как кровь, теплая и вязкая, пропитывает его рубашку и брюки, но разум ликовал.       — Ты, — прошипел он, хватая ее за запястье, притягивая к себе так близко, что их бедра соприкасаются, — все та же сука.       Он сжимает ее запястье сильнее, она морщится от боли, кривит красивые губы и лицо, но не выпускает ножа из рук. Вместо этого, она с размаху бьет коленом в пах и пока он задыхается от боли, согнувшись на полу, выхватывает у него из заднего кармана свой значок шинигами. Он не слышит хлопка входной двери — девушка выскочила из квартиры и сразу бросилась бежать, не теряя время на такие ненужные мелочи.       Она, слабая и измученная, потерявшая много крови, осознавала, что у нее очень мало времени и надо убраться отсюда как можно дальше, затеряться в ночном городе. Ведь в отличии от него, она понимала, что ему ничего не стоит выбраться из гигая, а она сама связна условиями ее возвращения в Мир Живых.              ***              Ичиго выскочила на улицу под мерный писк входной двери, почти кубарем, спотыкаясь и перепрыгивая через ступеньку, преодолела входную группу и бросилась в растущую неподалеку аллею. Она бежала не разбирая дороги, не понимая где она находится, не обращая внимания на боль в босых ступнях. Она бежала, чувствуя как там, совсем еще рядом, мурашками по спине, глухим гулом далекого взрыва нарастало давление его духовной силы — грубой, как удары его кулаков, звериной, горячей как раскаленная медь, отдающей скрежетом когтей по стали и угрозой смерти.       Надо было убраться как можно дальше и как можно скорее, затеряться в ночных тенях спящего города, уйти под защиту Урахары или отца. Но она понятия не имела, где она находится и куда ей бежать, а телефон остался в квартире у арранкара.       Девушка не знала сколько времени уже бежит — минуты или часы сплелись в один бесконечный, изматывающий марафон. Ноги гудели от натуги, правый бок кололо острой иглой от быстрого бега, во рту чувствовался металлический привкус. Каждый вход обжигал легкие, словно она вдыхала не воздух, а битое стекло. Сердце заходилось в бешенном ритме, колотилось о ребра и казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.       Ичиго выскочила на широкий проспект и побежала вдоль горящих вывесок ночных клубов, витрин дорогих бутиков и закрытых дверей ресторанов, иногда оглядываясь в попытке поймать машину, но те редкие автомобили, что ездили по городу в столь поздний час, оставались безучастны к чужой беде. Честно, она бы сама не остановилась, если бы стала свидетелем такой картины. Но ей надо было убраться отсюда, чтобы ей это не стоило, ведь он все еще шел за ней, словно охотник загонял свою добычу. Он мог догнать ее уже давно просто использовав сонидо, но что-то ему мешало. Возможно этот странный оберег, который ей дал Бьякуя, когда провожал домой из Общества Душ. «Укройся за ним» загадочно сказал он, надевая ей на руку простую стальную цепочку якорного плетения с маленькой подвеской из серебристого кварца.       Куросаки остановилась. Согнулась, упираясь липкими от пота ладонями в дрожавшие колени, наклонила голову вниз, жадно хватая воздух пересохшим горлом. Сил двигаться дальше почти не осталось, ноги подкашивались, словно стали ватными.       Взгляд, затуманенный и уставший, выхватил фары желтого автомобиля, и она решилась — выскочила на проезжую часть наперерез машине. Дальше — резкий пронзительный визг резины на асфальте, запах гари и полные ужаса глаза водителя, вцепившегося в руль до белых костяшек на пальцах.       — Куда прешь?! — орет он из окна.       Ичиго не слушает. Тяжело опирается на металлический бок автомобиля, дергает на себя ручку и буквально вваливается на заднее сиденье.       — Магазин сладостей Урахары, Каракура, поехали.       — Эй, эй, эй, — возмущается водитель, — А ну проваливай, или я вызову полицию. Его глумливый тон раздражает. — Завали ебало и газуй, — рычит Куросаки и автомобиль трогается с места, унося девушку все дальше и дальше. Она прикрывает глаза, чувствуя, как его присутствие растворяется где-то позади. — Просыпайся, Куросаки-сан.       Голос слышится глухим и далеким, словно из-под толщи воды. Кажется, она задремала. Веки поддаются еле-еле, склеиваются ресницами, а тело тяжелое, будто сделано из бетона.       Ичиго фокусирует взгляд перед собой. Перед глазами сквозь туман возникает образ Урахары. Значит они приехали, он здесь и теперь она в безопасности. Девушка с тихим стоном невероятным усилием воли заставляет себя подняться и выйти из машины. Киске тут же подхватывает ее под руку, в одно мгновение оценив ее внешний вид — чужая мужская футболка на абсолютно голое тело, босые ноги, местами стертые в кровь, повязка на правой руке и синяки по всему телу, изможденный вид — и машет рукой Тессаю, чтобы тот помог довести временно исполняющую обязанности шинигами до магазинчика.       Ноги у Куросаки заплетаются и она мешком падает на пол возле стола, устало опираясь на него локтями.       — Ну и видок, — Урахара ставит на стол перед ней чашку горячего ароматного чай и большую пиалу с рисом и говядиной. — Как будто ты подралась с Гриммджо в человеческом теле.       — Типа того, — девушка убирает прядь волос за ухо и пододвигает к себе тарелку. Ее пальцы дрожат, когда она пытается ухватить палочки, но они выскальзывают из слабых пальцев, пару раз стуча по краю тарелки, прежде чем она сжимает их с упрямой решимостью. Она жутко голодна и ничего ее сейчас не остановит, будь то боль в руке или мир перевернется вверх дном. — Он думал это гигай.       — Поэтому так издевался? — Урахара берет ее запястье, переворачивает руку ладонью вверх. Рана под грубыми швами красная, края воспалены, кожа вокруг горячая на ощупь.       — Я не знаю, — очень тихо, на грани слышимости.       — Ешь, Кусосаки-сан, ты очень бледная. Наверное, потеряла много крови, — бывший капитан двенадцатого отряда роется в аптечке и достает шприц и ампулу с лидокаином.       — Урахара-сан, — Ичиго вдруг забирает руку, прижимает ее в груди. — Я устала.       — Рана воспалилась, ее надо почистить и обработать как следует.       — Не надо, — она съеживается, голос становится тонким, почти детским. — Пожалуйста. Очень больно. Я не выдержу это снова.       Урахара смотрит на нее, потом на рану. Ему не нужен ответ. Он и так видит — нитки впились в плоть, шов неровный, будто его накладывали в спешке. Или с намерением причинить боль.       — Он шил на живую? — ему не нужен ответ, он и так видит его по состоянию своей подопечной. — Ну и ну. Тебе надо потерпеть только один укол. У тебя нет аллергии на лидокаин?       — Нет.       — Тогда глубокий вдох, — он слышит как Ичиго втягивает воздух, чувствует как напрягается все ее тело и дергается рука, когда он вводит иглу в воспаленные ткани. Девушка не кричит, но ее пальцы впиваются в край стола так, что ногти белеют от напряжения.       — Готово. — от встает, пододвигает к ней чашку ароматного горячего чая с медом и имбирем. — Ешь, Куросаки-сан. И она ест — жадно, быстро, не разбирая вкуса. Сжимает палочки слишком крепко, как будто боится, что еду сейчас отберут, хватает рис большими порциями и глотает почти не жуя, не останавливаясь ни на секунду, даже чтобы передохнуть, придерживает волосы левой рукой, чтобы не мешали. Она замедляется только когда во рту оказывается последний кусок мяса, выдыхает медленно и долго жует, наконец-то почувствовав вкус. По тому как ее плечи расслабились видно, что организм наконец-то получил то, что ему требовалось. Ичиго отодвигает от себя пустую тарелку и берет левой рукой горячую чашку. Правая уже онемела и пальцы практические ее не слушаются. Чашка обжигает ладонь и по телу разливается приятное тепло.       — Ты готова? — спрашивает вернувшийся Урахара, ставит на стол поднос с инструментами — он все подготовил заранее.       Ичиго смотрит устало, с тенью безысходности, на ее лице написано «Я не хочу».       — Не шевелись, — предупреждает он, беря ее руку в свои ладони.       Кожа вокруг раны уже потеряла чувствительность под действием анестетика — бледная, слегка припухшая. Когда он касается пинцетом, Ичиго лишь моргает, но не дёргается. Урахара промывает рану, берет ножницы и осторожно разрезает каждый узел швов, наложенных арранкаром. Спрашивает чувствует ли она что-то и получив отрицательный ответ, принимается прочищать рану, прежде чем наложить новые швы. Куросаки смотрит как тонкая игла входит в онемевшую плоть, как нить проходит сквозь кожу, но не чувствует ничего кроме легкого потягивания и как непроизвольно напрягается ее тело — естественная реакция мозга в ожидании боли.       — Готово, — Урахара завязывает последний узел и накладывает на ладонь девушки стерильную повязку с лекарственным раствором. — Воспаление слабое, быстро заживет. Но береги руку и не мочи пока.       — Спасибо.       — Отправляйся спать, Куросаки-сан.        Под покровом ночи Гриммджо остался незамеченным. Да, он потерял ее след, что-то скрыло ее риацу, перебило, но он знал где ее можно найти, знал к кому за помощью она пойдет, и он не ошибся, он нашел ее именно здесь, у шляпочника. «Очень больно. Я не выдержу этого снова» — острого слуха касается ее уставший, измученный голос. Он смотрит, как ее тело напрягается, слышит ее судорожный вдох, когда игла вонзается в ее воспаленную плоть. Смотрит и не может понять, как такое возможно. Почему такая огромная разница между Ичиго в Мире Духов и Ичиго в Мире Живых. Она была ошарашена, когда он назвал ее физическую оболочку гигаем. И что с того? Какая разница как ее называть? Да, ее человеческое тело смертно, но и что с того? Тот же самый гигай, только смертный. — Ты правда не смог отличить живое тело от гигая? — за спиной раздается насмешливый женский голос, и он резко оборачивается, готовый нанести удар, но видит знакомое лицо подружки шляпочника. — Какая разница? — нарочито небрежным тоном интересуется он, продолжая следить за происходящим в доме, видя как быстро и жадно ест временная шинигами, почти не жуя горячие куски мяса, как позволяет пройдохе-шинигами взять ее руку в свои, как напрягается всем телом, когда тот принимается за работу. В груди клокочет ярость — почему она так просто подчиняется ему? — Огромная, Гриммджо, — в голосе больше нет ни намека на веселье или насмешку. Йоруити смотрит серьезно. — Гигай это искусственная оболочка, которая амортизирует удары как броня. В отличии от гигая, в живом теле ломаются кости и рвутся мышцы, а каждый твой удар не рассеивается, а приходится точно, повреждая органы и вызывая внутренние кровотечения. И боль… Боль остается. — Это не имеет значения, — бросает он куда-то в пустоту. — Ты причинил ей куда больше боли, чем думал. — Это. Не. Имеет. Значения — прорычал он чеканя каждое слово. — Ты действительно не понимаешь или просто не хочешь понимать? — Йоруити скрестила руки на груди, изучая его лицо, её золотистые глаза сузились, словно пытались просверлить дыру в этом упрямом черепе. — Что мне понимать? Она сильная. Что изменилось? — Гриммджо фыркнул. — Она просто устала. — Нет. Она ранена. — Мне плевать. — прошипел он, но пальцы непроизвольно сжались в кулаки.       — Конечно, арранкары ведь не чувствую ничего, да? — Это был даже не вопрос. Темноволосая женщина исчезла также внезапно, как и появилась, оставив мужчину стоять на крыше одного.       Он еще видел, как в соседнюю комнату входит Ичиго, снимает его футболку и с полным безразличием бросает ее на пол. Его взгляд успевает зацепиться за очертание ее бедра с полоской фиолетового кровоподтека, до того как она гасит свет и забирается под одеяло. Он видит, как девушка засыпает сразу, как только ее голова касается подушки.