Часть 6

      Она не хотела жалости — она не жертва. Она не хотела поддержки, сочувственных взглядов и ободряющий объятий. Она не хотела отвечать на вопросы, не хотела видеть натяжные улыбки с болью в глазах, не хотела сама надевать улыбающуюся маску в ответ на попытки ее развеселить. Не хотела видеть эти лица, слышать эти голоса, чувствовать невысказанное…       Крупный торговый центр в Сибуе был переполнен, люди спешили по своим делам, болтали по телефонам, толкались в очередях возле примерочных, смеялись — то, что надо. Никто не обратил внимания на рыжеволосую девушку, которая зашла в туалет на третьем этаже и не вышла.       Ичиго достала из сумки серую толстовку оверсайз, такую как сейчас все носили, неприметную, в которой легко затеряться в толпе. Надела парик — короткие темные волосы, как у большинства девушек, которые резко контрастировали с ее привычным образом. Смыла макияж, содрала покрытие с ногтей, надела бежевую кепку и солнцезащитные очки, лоферы поменяла на белые кроссовки. Сняла все сережки, кольца, часы и сунула в карман сумки. Телефон разобрала и выбросила в урну, сим-карту сломала.       Из торгового центра она вышла через служебный выход, там, где не было камер, и села в первое попавшееся такси, расплатившись наличными — их она сняла ранее недалеко от своей съемной квартиры в пригороде Токио.       — Станция Синагава.       Таксист не задавал лишних вопросов, просто отвез ее куда она попросила. На станции Ичиго купила билет в автомате и на простой электричке доехала до Йокогамы — крупного портового города в 30 километрах к югу от Токио, где пересела на автобус до порта.       Порт дышал соленым ветром и ржавчиной, гудки судов безжалостно и грубо резали ночную тишину, а в тусклом свете фонарей тени кранов рисовали причудливые узоры на асфальте. Ичиго шла быстро, пряча лицо под козырьком кепки, но не спеша — будто простая работница, задержавшаяся после смены.       «5000 долларов, не больше», — напоминает она себе. Она знала, что матросы на грузовых судах далеко не святые, особенно те, что возят контрабанду в Шанхай.       — Эй, — раздается хриплый мужской голос из темноты. — Тебе чего?       — Мне нужно на борт.       — Всем тут «нужно», — матрос в засаленной куртке усмехается, выпуская дым от сигареты ей в лицо.       Куросаки вытаскивает из кармана пачку долларов:       — Две сейчас, три — когда отплывем, — она старается быть расслабленной и небрежной, но сердце в груди стучит так, что ей кажется, будто все слышат, как ей страшно.       — Ты не из тек, кто ноет? — его глаза скользят по деньгам, потом по ее фигуре под мешковатой одеждой.       — Нет.       — Ладно, — он забирает купюры, жестом показывает следовать на собой и ведет ее к ржавому контейнеру. — Сюда.       Она залезает. Внутри контейнера темно и тесно, пахнет пылью и морским воздухом с отпечатками масла и нефти.       — Еда, вода, — он швыряет пакет. — Два раза в день проветривание. Не высовывайся. В Шанхае скажу, когда вылезать.       — А если проверка?       — Тогда молчи. — дверь контейнера захлопнулась с глухим стуком, отрезав последнюю полоску света. Ичиго осталась в темноте, прижавшись спиной к холодному металлу. Где-то за стеной завывал ветер, волны бились о борт, а она сидела, обхватив колени, и слушала, как её сердце стучит в такт судовому двигателю.       Три дня в этой железной коробке. Три дня без голоса, без лица, без имени. Только звук волн за бортом и собственное дыхание — рваное, дрожащее, срывающееся горячими каплями по щекам.       В Шанхае её пересадили на рыбацкую лодку — старую, пропахшую солью и нефтью, скрипящую под каждым шагом. Проводник молча сунул ей новый паспорт и билет на поезд.       — Не смотри никому в глаза, — только и сказал.       Она ехала на запад, прячась за грязными стёклами вагона поезда, пока рисовые поля не сменились горами, а горы — бесконечными трущобами Бангкока, где в душном подвале, какой-то человек с пистолетом за поясом выдал ей ещё одно имя, ещё одну жизнь.       — Испания? — усмехнулся он. — Дорого.       Она положила на стол пачку долларов.       Грузовое судно до Дубая, потом ржавый паром через Средиземное море. Она спала в трюме среди мешков с кофе, пила тёплую воду из канистры и училась не видеть снов.       А потом — берег.       Барселона встретила её теплым ветром под звездным небом, запахом моря и жаренных каштанов. Старые улицы, вымощенные брусчаткой, петляли между высокими домами с резными балконами, а где-то вдали звучала гитара — живая, страстная, зовущая за собой. Ичиго сжала сумку с остатками денег и огляделась в поисках ночлега, а потом свернула наугад в узкий переулок. Вывески здесь горели неоновым светом, и она шла, пока не увидела на стене объявление «Habitación barata — 20€» (Дешевая комната, 20 евро). Ей это подходило, и она толкнула входную дверь.       Внутри пахло старым деревом и чесноком, а за стойкой напротив входа сидела пожилая женщина с седыми волосами, собранными в пучок, и курила тонкую сигарету, выдыхая дым Куросаки в лицо.       — ¿Una noche? — спросила хозяйка, разглядывая Ичиго с ног до головы.       — Sí. Solo una noche, — кивнула она, стараясь говорить без акцента и в глубине души радуясь, что сбежала в страну, язык которой знала.       Женщина что-то пробормотала себе под нос, затем протянула ключи с потрепанной биркой.       — Tercer piso. La última puerta al final del pasillo.       Комната оказалась крошечной: узкая кровать, раковина с зеркалом, треснувшим по углам, и окно, через которое виднелись крыши Барселоны. Ичиго бросила сумку на кровать и подошла к зеркалу. В отражении смотрела на неё незнакомая девушка с тёмными короткими волосами, бледной кожей и пустыми глазами. Ничего общего с той рыжей бестией, что когда-то сражалась с сильнейшими мира сего. Она провела пальцем по стеклу, словно пытаясь стереть это лицо.       — Ты думала это что-то изменит? Он даже не ищет тебя, дура. — шептала она, сжимая раковину так, что белели пальцы. — Ты для него просто шлюха, которая сбежала.       Она провела по шее, где еще оставались чуть заметные желтые пятна от его рук и ей показалось, что она вновь чувствует его зубы, впивающиеся в нее, его голос: «Ты этого хотела?».       — Нет. Нет, я не хотела! — девушка ударила кулаком по зеркалу, и трещина разделила ее лицо пополам.       Утром ее разбудил крик чаек. Ичиго вышла на улицу, щурясь от солнца. Барселона была яркой, шумной, чужой. Она купила кофе с молоком и сигареты в первой же попавшейся лавке, потому что даже свой айкос бросила дома, затем села на скамейку у порта, наблюдая за рыбаками на берегу, выгружающими свой улов.       — ¿Hablas inglés? — раздался рядом голос, и она обернулась. За ее спиной стоял парень лет двадцати пяти в потрепанной кожанке, с гитарой за спиной и сигаретой в зубах.       — Да, — ответила она нейтрально, переходя на английский и возвращаясь взглядом к рыбакам.       — Сразу видно, что ты здесь новенькая. От чего бежишь? — он ухмыльнулся, но вскинул руки в примирительном жесте, когда она резко встала, — Я не коп. Просто тут много таких, как ты.       Она уже хотела уйти, но он достал из кармана смятый флаер.       — Если нужна работа — приходи сегодня вечером. «El Infierno» — бар на улице Рамбла. Хозяин берёт всех, кто не задаёт вопросов.              Бар оказался тёмным, душным и идеальным. Ни камер, ни паспортного контроля, только тусклый свет неоновых ламп и запах дешёвого вина. Хозяин — высокий грузный мужчина с татуировками на пальцах и предплечьях — осмотрел её с ног до головы.       — Умеешь мыть посуду?       — Умею.       — Воруешь?       — Нет.       — Лжёшь?       — Только если надо.       Он хрипло рассмеялся.       — С сегодняшнего дня ты Лора. Работаешь с десяти до четырёх, зарплата — процент от чаевых. Согласна?       Она кивнула.       — И ещё одно правило, «chica»: никто ни о чём не спрашивает. Ни имён, ни прошлого. Поняла?       — Поняла, — Ичиго впервые за долгое время почувствовала, как уголки губ сами собой поднимаются.       

***

      Бар «Эль Инферно» был местом, куда приходили те, кто хотел забыться. Темные стены, низкие потолки, запах дешевой текилы, пота и сигаретного дыма, потертая старая мебель с выцветшей краской. И музыка, которая никогда не стихала — фламенко, рок, блюз, что угодно, лишь бы заглушить звон собственных мыслей в голове.       Ичиго — теперь Лора — работала здесь уже около трех месяцев. Днем она разносила напитки и еду, вытирала столы и мыла посуду, молча слушала жалобы пьяных клиентов, некоторые из которых так и норовили потрогать ее. Руки и тело двигались автоматически, мышцы запомнили движения. Девять часов смены, еще три до закрытия.       — Otra copa, Laura. — Мужчина средних лет с недельной щетиной, красными глазами и дрожащими руками протянул пустой стакан. Она молча налила ему виски. Ей было плевать, что он здесь забыл, почему у него трясутся пальцы или сколько ему осталось. Она просто налила, взяла деньги и сунула их в ящик кассы.       — Gracias, preciosa. — Он попытался улыбнуться, но получился оскал.       Когда ее смена заканчивалась, Ичиго менялась местами с этими бедолагами и уже она сама напивалась, сидя за барной стойкой и куря самые дешевые крепкие сигареты одну за одной. Сегодняшний вечер не стал исключением.       — Еще одну, — она подтолкнула пальцами стопку к бармену, глядя на него сквозь мутную пелену, но бармен — высокий, крепкий бородатый испанец по имени Хорхе, молча покачал головой и поставил перед ней стакан воды. — Не надо мне этой хуйни. Налей текилы, — ее голос звучал хрипло, как тогда, когда Гриммджо сжимал ее горло, не давай вдохнуть.       — Лоры, ты уже на ногах не стоишь.       — Я сказала -НАЛИВАЙ! — ее кулак грохнул по столу, стаканы звякнули, опрокидываясь, расплескивая содержимое. Вода стекала ей на колени, а перед глазами стояло его лицо, перекошенное яростью: «Заткнись, сука!». Она замерла от мысли, что даже пьяная повторяет его слова, его поведение, как будто она его отражение в зеркале.       Ичиго залпом опрокинула в себя порцию алкоголя, когда Хорхе все-таки поставил перед ней стопку. Текила обожгла горло, но боль была спасением — хоть что-то могло заглушить тот огонь, что он разжег в ней. Пей. Глотай. Давись. Она заслуживает этого после того, как раздвинула для него ноги. Рука тянется к новому шоту, она даже не закусывает, не обращает внимания на предостерегающий взгляд бармена. Если нельзя выжечь Гриммджо из памяти, то она выжжет себя.       — Ты сегодня опять ничего не ела? — рядом раздался уже знакомый голос, который она слышала здесь каждый день. Это был тот самый парень, что привел ее сюда — Паоло. Высокий, жилистый, с черными волосами до плеч и татуировкой на шее. Гитарист, вечный бездомный романтик, играющий в «Эль Инферно» за еду и крышу над головой и иногда напивающийся с ней за компанию, пока кто-то из них не отключится.       — Не твое дело, — буркнула Ичиго, закуривая новую сигарету. Перед глазами плыл бар, теперь уже ее пальцы дрожали, а к горлу подступала тошнота, но она упорно требовала наливать ей и курила. Потому что в беспамятстве ей не снились сны, в которых его пальцы сжимались на ее бедрах, а губы касались ключиц.       — Ты сдохнешь, если будешь так продолжать.       — Отлично, — она подносит к губам новую порцию, но Паоло резко выбивает стопку у нее из пальцев. Стекло ударяется о каменные полы, разлетается вдребезги, а его рука уже сжимает ее запястье — слишком крепко, слишком знакомо.       — Пусти, ублюдок! — Ичиго рванулась, но музыкант держал крепко, прижимая руку к барной стойке. Хорхе напрягся, готовый вмешаться, но как будто еще не решил на чью сторону встанет.       — Ты опять там, да? С ним? — глаза Паоло сузились. — Я три месяца за тобой наблюдаю, как ты бухаешь тут, а потом блюешь в унитаз. А во сне зовешь его. Ругаешь. Проклинаешь. А иногда стонешь.       — Ты ничего не знаешь! — ее голос сорвался на крик, и она вырвалась, опрокидывая стул. — Сука, ты забыл правила — никто ничего не спрашивает?!       — А я не спрашиваю! — рявкнул он в ответ, наклоняясь к ней. Его глаза впились в ее лицо. — Ты сама бредишь, когда напьешься! Я знаю, что ты сбежала. Знаю, что топишь это в алкоголе, но все равно зовешь его по ночам!       Его слова ударили как нож между ребер, как кулак в солнечное сплетение, выбили весь воздух из легких. Она вцепилась в его футболку и тряханула со всей силы, глаза заволокло яростью — дикой, огненной, будто это Гриммджо стоял перед ней.       — ОН ИЗНАСИЛОВАЛ МЕНЯ, ИДИОТ! — но даже сейчас, произнося это, срывая глотку от крика, она чувствовала, что лжет сама себе.       Хорхе выскочил из-за барной стойки, оттаскивая Ичиго от музыканта. На шум уже обернулись посетители бара, поглядывая на разыгравшуюся сцену с пьяным любопытством. Даже музыка замолчала — все взгляды были обращены на них. Паоло, вырвавшись из ее рук, протиснул между ними гитару, как щит.       — Тогда почему ты не пошла в полицию? Почему не рассказала друзьям? — он толкнул инструмент ей в грудь. — Сыграй правду, если сможешь.       — Я НЕНАВИЖУ ЕГО! — она швырнула гитару об стену. Дерево треснуло, струны взвыли. Но это был крик не на Паоло, а на себя. Ичиго взвыла, хватаясь руками за голову, запутывая пальцы в волосах, и сползла вниз на пол по барной стойке.       Хорхе, наблюдавший за всей этой картиной, молча протянул ей бутылку текилы, под неодобрительный взгляд Паоло и хозяина бара, спустившегося на их крики. Его карие глаза, обычно равнодушные, сейчас странно блестели.       — Лора, ты первые два месяца вообще не разговаривала, — произнес он неожиданно тихо, пока Паоло собирал осколки гитары. — Только пила и смотрела в стену. Как мертвая. Думал, ты так и сдохнешь в углу. А теперь орешь, как чертова сирена, — он хмыкнул, вытирая стакан. — прогресс что ли?       Горло внезапно сжалось. Она хотела крикнуть, что это не прогресс, что она всё так же разбита внутри… Но вместо этого резко хлебнула прямо из горла, заглушая огнем в пищеводе тот пожар, что горел у нее в груди. Она пила глоток за глотком, давясь, но не останавливаясь, игнорируя выступившие на глазах слезы и судорожные движения тела, стараясь заглушить голос, шепчущий, что Хорхе прав, пока темнота не поглотила ее сознание.       Куросаки не помнила, как оказалась в туалете «Эль Инферно», склонившись над пахнущим хлоркой унитазом и уперевшись рукой в грязную, покрытую желтым липким слоем никотина стену. Желудок сводила спазмами, горло горело, тело била мелкая дрожь. За спиной стоял Паоло, сжимая в кулаке ее выкрашенные в черный цвет волосы, пока ее в очередной раз выворачивало на изнанку — не только от алкоголя, но и от правды, которая лезла наружу. Он молчал, но она затылком чувствовала его взгляд, прожигающий ее насквозь.       — Ты не понимаешь… — прохрипела она, вытирая рот тыльной стороной ладони после того, как выпила целую бутылку воды, которую протянул ей музыкант, все также молча. — Я не могла пойти в полицию. Это ничего бы не дало. Он… не совсем человек.       Это была ложь. Сука, это было ложь. И она прекрасно это понимала, но продолжала лгать себе, потому что это единственное, что не давало ей окончательно утонуть. Просто она боялась признать: самое страшное — не то, что он сделал с ней. Самое страшное было то, что когда Паоло крепко держал ее волосы, в глубине души она ждала… ждала, что сейчас услышит ЕГО голос.       

***

             Пол под ногами качался, будто лодка во время шторма, стены ходили ходуном. Ичиго медленно спускалась вниз, судорожно вцепившись в перила деревянными пальцами, каждый шаг отдавался тупой болью в черепной коробке, казавшейся сейчас залитой свинцом. Ее смена начиналась через пятнадцать минут и ей надо было успеть выпить крепкого — слишком крепкого для нее черного кофе, чтобы хоть немного взбодриться и прочистить мозг, затуманенный похмельем.       За барной стойкой стоял не привычный бармен Хорхе, а Эзек — хозяин этого пропахшего отчаянием и безысходностью местечка. Его толстые пальцы с синими выцветшими татуировками, сжимали бокал так, будто он намеревался его раздавить. Он не смотрела на Ичиго, но воздух вокруг него гудел от напряжения.       — Лора, — его лицо выражало спокойствие, но голос сквозил сдерживаемой яростью, — Подойди.       Ичиго почувствовала, как по спине пробежал холодок, но отступать было не в ее правилах. Она сделала шаг. Потом еще, заставляя непослушное, измученное алкоголем тело, двигаться.       — Ну что, сука, повеселила вчера весь бар? — его голос хрипел, как напильник по ржавчине, а глаза, которые он поднял на нее, не обещали ничего хорошего. В них не было ни жалости, ни любопытства, ни даже усталости — только холод, как у мясника, оценивающего тушу. — Знаешь, что я ненавижу больше всего?       Она молчала. Этот человек был здесь главным. Он давал ей крышу над головой и еду, а она за это работала на него — мыла полы и посуду, разносила напитки. Платил он копейки, но ей хоть не надо было думать, где переночевать — ей выделили маленькую комнатушку над уборной.       — Сопливых шлюх, которые думают, что им все дозволено, — он поставил стакан на деревянный стол и в оглушительной тишине еще закрыто для посетителей бара этот звук прозвучал как выстрел. — А ты вчера орала. Разбила гитару Паоло. Устроила цирк. Нарушила самое главное правило моего бара.       Ичиго не успела отшатнуться — три месяца пьянок возымели свой эффект и ее рефлексы притупились. Эзек перегнулся через стойку, его ладонь внезапно схватила ее за волосы и резко, без предупреждения, дернула вниз. Лоб Ичиго с глухим стуком ударился о край стойки. Голову пронзила острая боль, а по переносице тут же заструилась липкая, горячая кровь, осевшая металлом на губах. В ушах звенело — от боли, от похмелья, от ярости, клокотавшей в каждой клеточке ее тела. Ичиго стиснула зубы и зарычала, впившись взглядом в его черные глаза, но тут же получила еще один удар о столешницу — Эзеку не понравился ее взгляд. Кровь застилала глаза, падала на дерево, смешиваясь с копотью и остатками вчерашнего алкоголя. Хозяин бара все еще держал ее за волосы, прижимая лицом к стойке, так, что Ичиго не могла подняться, а на любые попытки высвободиться, он только сильнее вжимал ее в поверхность.       — Ты решила, что ты особенная? — прошипел он, склоняясь над Куросаки. В нос ударил запах сигарет, чеснока и чего-то кислого. — Ты никто. Ты в моем баре и будешь делать то, что я скажу. Ты все поняла?       Ичиго ничего не ответила. Ее пальцы вцепились в край стойки с такой силой, что ногти оставляли царапины на дереве. В душе клокотала ярость, но боль от разбитого лба заглушала другую — ту, что разрывала ее грудь сильнее любой другой, ту, которая отступила на мгновение, когда ее лоб встречался с твердой поверхностью при каждом новом ударе. Ту, что грызла ее изнутри с той само ночи на Энозиме и каждый раз напоминала, что она сама просила его, что она кончала, когда он входил в нее.       — Отвечай, сука! — Эзек снова ударил ее головой о стойку. На этот раз она разбила еще и губу. В глазах поплыли черные пятна, и на секунду перед ней всплыло другое лицо — невыносимо голубые глаза, оскал на красивых губах, горячее дыхание на ее шее. Она стиснула зубы, но не от удара, а от стыда. Потому что даже сейчас, когда кровь заливала глаза, ее тело продолжало вспоминать его руки, его голос, его запах.       — Поняла, — прохрипела Ичиго.       — Ладно, хватит, босс, — неожиданно раздался Хорхе. Бармен стоял возле двери, ведущей из подсобки, держа в руках поднос с бутылками — бар готовился к открытию, и все сотрудники занимались своими обязанностями.       — Убирайся наверх, — Эзек потянул Ичиго за волосы, поднимая ее голову и заставляя посмотреть на него. Перед ее глазами мелькнуло холодное, отполированное до зеркального блеска лезвие ножа. Он провел им по ее щеке так легко, что даже не оставил царапины, но девушка почувствовала, как мурашки пробежали по ее спине, будто это Гриммджо был здесь.       — В следующий раз, — он прижал острие к ее губам, и она почувствовала, как кожа поддается, как выступает кровь, — Я отрежу тебе язык и выброшу в море. А теперь проваливай, придешь завтра, как протрезвеешь. И приведи себя в порядок, воняешь как дешевая шлюха.       Ичиго медленно поднялась по лестнице в свою отсыревшую, пропахшую пылью и плесенью коморку, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Кровь с рассеченного лба капала на ступени, оставляя алые пятна — завтра этот псих Эзек заставит ее оттирать их, но сейчас пусть течет, пусть жжет, как когда-то жгли его пальцы на ее бедрах. Ее ноги подкашивались, но не от боли — от ярости, что даже сейчас, когда кровь заливала глаза, она чувствовала между ног предательское тепло при мысли о нем.       Девушка оперлась руками о раковину в ванной. В крошечном, мутном зеркале отражалось чужое лицо — бледной, отекшее, с красными глазами, в крови с рваной раной на лбу и черными, спутавшимися волосами, давно не знавшими расчески и мыла. Ичиго впилась взглядом в свое отражение, пытаясь узнать себя, но мозг и тени играли с ней злую шутку — на секунду ей показалось, что в зеркале ухмыляется Гриммджо. Она ударила кулаком, и зеркало разлетелось вдребезги, осыпаясь осколками в раковину, звеня, как его голос в голове: «Ты этого хотела…»       Она ударила еще раз — кости жалобно захрустели, а боль пронзила всю руку и впилась в мозг острыми иголками. Один раз, второй, третий. Она била, пока на костяшках пальцев не выступила кровь, пока суставы не онемели от ударов, а грязная плитка ванной не окрасилась алыми разводами. Почему? Какого черта она все еще помнит его? Какого черта ее тело все еще жаждало его рук?       — Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! — Ичиго схватила из раковины осколок и трясущейся рукой провела по бледной полоске шрама, который остался после его «лечения». Руку обожгло болью, когда стекло вошло в плоть, вырывая первые липкие горячие капли, но она продолжила давить, вгоняя осколок все глубже и глубже, пытаясь уничтожить метку, которую он ей оставил. — Что ты сделал со мной, ублюдок?       И она провалилась.       Первый месяц был огнем. Не медленным тлением, а яростным, всепожирающим пожаром, испепеляющим ее изнутри. Каждое утро она вскакивала с криком, застрявшим в горле, с воспоминанием его рук на шее, с его вкуса на своих губах, с его голоса, звучавшего в голове будто ее собственные мысли.       Она все также пила, но теперь не в «El Infierno» — чтобы Эзек не видел. Она уходила сразу после смены, брала самый дешевый виски в баре, похожим на ее, и отправлялась на пляж, в места рыбаков — грязные, пропахшие рыбой и потом. Садилась возле воды и напивалась в одиночестве, вглядываясь мутным взглядом в толщу темной воды, неотличимую от полоски такого же черного, ночного неба, вслушиваясь в плеск воды. Или находила притоны у доков, где воздух гудел от громкой музыки и звона разбитых бутылок, где тени на стенах плясали, как демоны в ее голове.       Бутылка — в зубы, пробка — на пол. Виски жег, но не так, как его взгляд. Текила оглушала, но не заглушала его голос. Она пила одну бутылку за одной, не чувствую вкуса, стараясь потушить поганым пойлом пламя, бушевавшее в груди. Она пила до помутнения, но все равно просыпалась с ним — с песком в волосах, с кровью на костяшках, с криком, застрявшим где-то между ребер.       Иногда к ней подходили рыбаки:       — ¿Aquí de nuevo, bruja?       Она не отвечала — хватала их бутылки и опрокидывала в себя не глядя, а утром просыпалась с головной болью, вся продрогшая, в отсыревшей одежде и орала от раздирающей ее злости, била руками песок, будто там был он. Потому что алкоголь больше не помогал и образы его глаз — яростных, диких — все чаще всплывал перед ней. Все чаще она чувствовала его запах, его руки на своей шее, на бедрах, в ней. Алкоголь больше не работал, но она продолжала. Потому что в редкие моменты, когда мир расплывался перед глазами, ей казалось, что он наконец-то исчезает.       Эзек теперь пристально следил за ней пока она работала, его взгляд скользил за каждым ее шагом, за каждым жестом. Она не боялась его. Она боялась того, что будет, если остановиться. Злость требовала выхода, кипела, расплавляла. И тогда она шла в узкие переулки, грязные бары, туда, где люди смотрели слишком долго и прятали кастеты и ножи в карманах. Она била первой. Без слов. Без предупреждения. Кулаки врезались в челюсти и носы. Ломали ребра и руки, колени рвали животы. Она била без разбора, каждого, кто слишком долго посмотрел, каждого, кто случайно задел ее в толпе.       — ¡Maldita perra!       Пусть. Каждый удар должен был стереть его. Но боль в костяшках только напоминала — он все еще здесь. В каждом ее движении, в каждом ударе сердца, в каждой капле ее ярости.       Она била их, а видела его. Но скоро и этого стало не хватать. Алкоголь больше не заглушал ее мыслей, звенящих колоколом под черепной коробкой. Драки не приносили облегчения — он все еще смотрел на нее через осколки разбитого зеркала в ее комнате.       Первая волна ярости схлынула также внезапно, как и накатила. Однажды утром, придя в себя после очередной пьянки, закончившейся дракой на рыбацких доках, она поймала свой взгляд в плещущейся под пирсом воде. В глазах не было ни ярости, ни отчаяния — только густое, темное презрение. Не к нему, к себе. К этому телу, что предало ее, что помнило то, что разум хотел выжечь. Ярость, направленная вовне, иссякла, обратившись внутрь, трансформировавшись в холодную, методичную в наказании.       «Ты этого хотела…»       Его голос не спрашивал — утверждал. Он звучал в ее голове уже не как рык, а как приговор, как констатация факта. Она захотела. Она сама провела ногой по его бедру — дразня, провоцируя. Она сама выгибалась ему навстречу на террасе летнего домика. Ее плоть отозвалась на его прикосновения жаром между ног, а не отпором на пляже. Она могла использовать силу шинигами и стереть его с лица Земли. Могла. Но не стала. Это была ее вина. Ее грех. И его нужно было смыть. Выжечь. Уничтожить.              Она перестала есть. Первое время это было неосознанно — просто тошнило от одного вида еды, от запахов и она отворачивалась от тарелки с овощным рагу, поставленным Хорхе перед ней в конце смены, когда бар опустевал от пьяных посетителей, а она драила мебель и полы. Потом это стало ритуалом. Как можно есть, когда ты так провинилась? Запах жареной рыбы из таверны напротив вызывал спазм в животе, но она с садистским удовольствием чувствовала, как кожа натягивается на ребрах и ключицах — это было зримым доказательством ее борьбы со своей плотью, посмевшей ее предать, поддавшись на низменные потребности. Она пила воду, черный кофе и дешевое вино, которое обжигало пустой желудок кислотной волной, за что она тихо ненавидела себя еще больше.       — Лора, поешь. — Хорхе поставил перед ней тарелку с тортильей. — Ты в зеркало давно смотрелась?       — Я его разбила, — девушка потянулась к ужину. Говорить было тяжело, язык еле ворочался во рту, перед глазами плыло. Ее зубы сомкнулись на горячей лепешке раньше, чем замедленный, измученный голодом мозг, успел сообразить, что происходит. Она проглотила три куска, не чувствуя вкуса, запила это кофе и поморщилась от накатившей тошноты — Хорхе добавил в напиток сахар. Много сахара.       — Пей, если жрать не хочешь, — видя ее выражение лица, рыкнул бармен.       — Я… пойду помоюсь, — Ичиго медленно встала, придерживаясь рукой за поверхность барной стойки, на которой осталась стоять практически не тронутая чашка с кофе и откушенная тортилья.       Мытье стало ее навязчивой идеей. Она скребла кожу несколько раз в день жесткой щеткой до красноты, до ссадин на бледной истончившейся коже, пока все тело не начинало гореть сплошным болезненным румянцем, втирала в кожу мыло «Lagarto», надеясь, что его едкая щелочь сможет наконец-то убить память его пальцев на своем теле, его запаха, въевшегося в поры и волосы. Черная краска стала вымываться, оставляя после себя пятна ржавчины на тусклых, безжизненных волосах.       Но этого все равно было мало, память жила под кожей. Однажды ночью ей приснилась та самая терраса, где он держал ее на весу, прижимая к стене своим телом. Его безумно голубые глаза, горящие в полумраке лихорадочным огнем. Его дыхание — тяжелое, сбившееся, вторящее каждому толчку. Она проснулась с предательски накатившей волной возбуждения, разлившегося по низу живота — густого, сладкого как мед. Между ног ныло, тело жаждало вновь оказаться в его сильных руках, а разум заливало стыдом и яростью. Почему ее тело ее предает раз за разом? Так не должно быть. Это неправильно.       Без раздумий, как в трансе, как в замедленно съемке, она подошла к раковине, где уже несколько недель валялись осколки от разбитого стекла — она так и не убрала их.       Стекло блеснуло мутным в свете пробивавшейся сквозь не зашторенные окна луны, когда она провела им по внутренней стороне бедра. Там, где его пальцы касались ее, оставляли синяки, которые уже давно сошли. Резкая, яркая и чистая боль на секунду перекрыла все, оставив после себя пустоту внизу живота, а на бледной коже выступили капли крови. Она провела острым краем снова, рисуя тонкую алую линию — новую метку поверх старой, невидимой. Метку искупления.       С этого момента её тело стало картой её вины. Каждое место, которого он касался, она помечала. Внутренняя сторона запястий, где он сжимал её руки. Шея. Ключицы. Плечи. Она не резала глубоко — столько, сколько необходимо, чтобы чувствовать, чтобы физическая боль была единственным, что она может чувствовать на этой коже. Она наказывала себя за каждую предательскую вспышку желания, и в этой боли она наконец находила то, что искала — чистое, безраздельное самоотвращение, в котором не было места ни для чего другого.       Этот ритуал стал ее единственной религией. Она совершала его в своей каморке под крышей, в то время как бар «El Infierno» жил своей жизнью этажом ниже. Сквозь старое выцветшее дерево полов доносились приглушенные звуки музыки, гул пьяных голосов, грохот падающих стульев. Мир вокруг продолжал существовать — громкий, вонючий, грязный — и его звуки были саундтреком к ее саморазрушению.       Утром, до начала своей смены в баре, когда желудок сводило судорогой от голода, она ходила на залитую солнцем площадь в центре города. Слепящий свет бил по воспаленным глазам, привыкшим к полумраку ее нового дома, и она щурилась, прикрывая их ладонью, пытаясь сфокусировать взгляд на окружающее ее действительности. Туристы толкались, щелкали фотоаппаратами, громко разговаривали и смеялись, ели чуррос и мороженое. Их счастливые, сытые лица казались ей издевательством. Она покупала в ларьке самые дешевые сигареты и орехи, чтобы дать организму топлива для существования, пока продавец бросал на нее брезгливый оценивающий взгляд. Ичиго ловила свое отражение в витрине сувенирной лавки рядом — серая, осунувшаяся тень в потрепанной растянутой толстовке с коричнево-рыжими, как ржавчина, проевшая металл, волосами, растворяющаяся в толпе ярких платьев и панамок.       На работе с ней не общались, если в том не было необходимости. Хорхе молча ставил перед ней чашку кофе без сахара и бросал кусок черного хлеба, когда видел, что она вот-вот рухнет от слабости. Его взгляд был тяжелым, пропитанным жалостью и ей хотелось стереть эту жалость с его лица, но даже простые слова давались ей с трудом из-за постоянной слабости, заставлявшей ее ходить медленно, придерживаясь за попавшую под руку мебель.       Паоло больше не заговаривал с ней, после того скандала, что она устроила и разбила его гитару. Он отворачивался, когда она проходила мимо, инстинктивно прикрывая руками свое новую гитару, звучавшую теперь горше и злее прежней. Ее одиночество стало осязаемым, как грязные стены бара, в котором она работала. Сквозь эту стену пробивался лишь один постоянный, навязчивый спутник — холод. Барселона пеклась на солнце, туристы изнывали от жары, а она вечно куталась в свою черную толстовку, чувствуя, как мороз пробирается под кожу. Это был холод от голода, пронизывающий каждую клетку ее организма, холод вен, в которых не было топлива для жизни. Она мерзла за барной стойкой, в толпе разгоряченных тел, мерзла в своей конуре, натягивая на себя все имеющиеся вещи, и даже на полуденном злом солнце ее кожа прокрывалась мурашками.       Ичиго стала призраком, который моет полы и ставит бутылки на стол, на которого никто не смотрит и с которым никто не говорит. Иногда какой-нибудь совсем пьяный клиент, не заметив ее остекленевшего взгляда, пытался ухватить ее за локоть, прося еще текилы. Она отшатывалась, как от удара током, и ее рука сама собой тянулась к скрытому под рукавом свежему порезу на запястье, надавливая на него ногтем, чтобы боль вернула ее в реальность. В реальность, где он лишь призрак, а ее тело — единственный враг, которого можно покарать.       Эзек был доволен, что она больше не доставляет неприятностей и не устраивает пьяных скандалов в его баре. Он даже игнорировал то, что она продолжала пить — не здесь, ведет себя спокойно и его это устраивало. От нее больше не пахло перегаром, а на запах ацетона, витавший вокруг нее аурой, он закрывал глаза, пока она не отсвечивала и молча делала свою работу.       Иногда, вечерами в выдавшийся выходной, возвращаясь в свою комнату, Ичиго проходила через узкий переулок, где пахло мочой, морем и жареным миндалем. У стены, прислонившись, стояли местные дилеры, болтая о чём-то своём. Их глаза, быстрые и хищные, скользили по ней, задерживаясь на осунувшемся лице, на неестественно блестящих глазах.       — Eh, flaca. ¿Te hace falta algo para volar? — кидал кто-нибудь из них, и его друзья хрипло смеялись.       Она шла мимо, не поворачивая головы, сжимая в кармане кулак, чтобы ногти впились в ладонь. Ей не нужно было «летать». Ей нужно было падать. Глубже. Пока не достигнет дна, где она уже ничего не будет чувствовать. Даже его.       * — Jabón Lagarto — мыло «Ящерица», что-то вроде нашего советского хозяйственного мыла.              Обращение к читателям!       Зайки мои, очень бы хотелось увидеть ваше мнение в комментариях.       Для меня это самая сложная работа, самое проработанное и самое осознанное, что я когда-либо писала. То, что началось как идея короткого рассказа и теперь перерастает во что-то большее. В то, что требует от меня не только превращать мысли и образы из головы в текст, но и погружаться в глубины человеческой психологии. Каждую свободную минуту я думаю об этой истории, перебираю в голове идеи, ищу лучшие способы показать переживания и чувства героев.       И мне очень важно знать, что чувствуете вы, читая это.       Ваши комментарии, ваши мысли — это не просто приятные слова. Это топливо, которое помогает мне двигаться дальше и погружаться в эту сложную вселенную еще глубже. Это шанс взглянуть на историю вашими глазами и увидеть новые грани сюжета. Спасибо вам за каждую прочитанную строчку.