Часть 5

      Телефон Куросаки Ичиго перестал отвечать через два дня после того, как она уехала из Эносимы. Сначала никто не волновался — ну уехала на пару дней туда, где нет связи, с ней такое бывает. Но когда прошла неделя, а от нее не было ни звонка, ни сообщения, даже Урахара нахмурился.       Казармы 13-го отряда. Утро восьмого дня.       Рукия застыла над экраном коммуникатора, пальцы сжали устройство так, что пластик заскрипел.       — Опять недоступна, — пробормотала она, слушая «Абонент не в зоне действия сети».       — Может у нее просто села батарейка? — Рендзи, сидевший и чистивший Забимару, поднял голову.       — Неделю? — Рукия резко повернулась к нему. Потому что Ичиго никогда не молчала. Даже в самые тяжелые дни она находила способ дать о себе знать. — Она бы зарядила. Или написала.       — Надо проверить, — Рендзи встал и его лицо внезапно стало серьезным.       Лавка Урахары. Полдень.       Урахара Киске сидел за прилавком, медленно попивая чай, когда дверь с треском распахнулась и в помещение ворвались Орихиме, Урю и Садо — взъерошенные, дыхание сбито от бега.       — Где Ичиго?       — А разве она не с вами? — Урахара приподнял бровь.       — Она пропала! — голос Орихиме дрогнул. — Никто не видел ее уже неделю! Я обзвонила всех — отца Ичиго, школьных друзей, даже трек, где она работала инструктором по экстремальному вождению и ее компанию байкеров. Никто не видел ее.       — А Садо проверил даже трек, где она работала инструктором по экстремальному вождению и ее компанию байкеров. Никто не видел ее. — Урю старался быть спокойным, но лихорадочный блеск в глазах выдавал его с головой.       Урахара медленно поставил чашку и нахмурился.       — Это… тревожно.       Казармы 6-го отряда. Вечер.       Бьякуя стоял возле окна, сжимая в руке ее записку оставленную неделю назад. Просто «спасибо», выведенное красивым подчерком, как будто она специально прикладывала для этого усилия. И больше ничего.       — Капитан, — за спиной раздался голос Рендзи. — Из Мира Живых пришло сообщение. Куросаки Ичиго пропала.       — Я знаю, — Бьякуя не обернулся. Он знал. Потому что, если бы она была в Каракуре — ее нашли бы. Если бы она была в Руконгае — ее бы почувствовали. Но ее не было нигде. В Уэко Мундо ее следов тоже не нашли.       Зал Совета капитанов. Ночь.       — Значит, подтверждается, — Сои Фон скрестил руки. — Куросаки Ичиго исчезла.       —Да. Её банковские счета, — Хицугая резко встал. — Все деньги выведены наличными.       — Значит, она сняла деньги и сама ушла?       — Не известно, — Мацумото подняла папки, в которых была собрана вся информация. — Все ее вещи дома. Куросаки Иссин говорит, что ничего не пропало. Паспорт и водительское удостоверение тоже остались в ее комнате.       — А удостоверение шинигами?       — Осталось, — Кемпачи Зараки хмыкнул. — Она оставила его. Будто отрезала нас от себя.              О том, что рыжая недошинигами пропала Гриммджо узнал самым последним — для них было нормально то появляться, то исчезать на несколько дней, а то и недель. Да и кто бы в здравом уме стал рассказывать об этом ему? Да, он сражался с ними в последней войне, помог шинигами, но он не стал для них своим. Готэй-13 предпочитал вообще не замечать его, делать вид, что его не существует пока он не нарушал их глупые законы, над которыми они все время тряслись. После войны Гриммджо вернулся в Уэко Мундо, но в конечном итоге 3 года назад перебрался в Мир Живых, так как от вида родных песков уже зубы сводило. Шляпочник дал ему гигай и объяснил, что тут как работает, а дальше — крутись как хочешь. Он и крутился, пока не создал здесь свой бизнес.       Сейчас он владел андеграундным ночным клубом премиум-класса в центре города, сочетавшего в себе роскошь, эксклюзивность и атмосферу контролируемого хаоса. Это было место куда приходили не просто развлекаться, а доказывать статус. Здесь тусовались знаменитости, криминальные авторитеты, а вход осуществлялся только по личному приглашению. VIP-зоны, алкоголь премиум класса — эксклюзивные коктейли, редкие сорта виски, лимитированные бутылки, подпольные ставки, концерты и ивенты, членские взносы, дающие доступ к особым мероприятиям — он контролировал это все сам.       Также ему принадлежит инвестиционный фонд, занимающийся поглощением проблемных активов, криптовалютой и отмывом денег через легальные проекты, финансированием стартапов. Он вел себя агрессивно — скупал компании, давил на конкурентов и зарабатывал на рисковых, но прибыльных сделках, лично вел переговоры. Гриммджо стал теневым королем города — его боялись, но хотели с ним работать, потому что он давал деньги, власть и решал проблемы. Статус короля его более чем устраивал.       За делами он не заметил пропажу Куросаки. Просто дуется и прячется где-то, зализывает раны. Перебесится и приползет к нему сама. Но прошла неделя, две, три, а недошинигами все не появлялась.       Гриммджо сплюнул на мокрый после дождя асфальт. Дома в Каракуре рыжей не было — на полках лежал слой пыли. Значит она свалила в свою убогую квартирку в пригороде Токио, которую снимала последний год — думала, что он не знает ее адреса. Но он знал. И стоял под ее окнами, вглядываясь в темные провалы стекол, представляя как она будет орать, когда поймет, что он в курсе, где он прячется. Гриммджо забрался по балконам к ней на третий этаж и выбил стекло с ноги, послушался звон осколков.       Квартира встретила его тишиной — только ровное гудение холодильника на кухне и мерным капанием воды из протекающего крана в металлическую раковину. На столе недопитая чашка с кофе, покрывшаяся плесенью, в холодильнике — молоко и творог с истекшими сроками годности, и вялый пучок рукколы, в комнате все тот же слой пыли на полках и рабочем столе. Кровать заправлена, не единой складки, как будто ее не трогали, одежда в шкафах, документы и водительское удостоверение, как и ее противная шинигамская деревяшка, лежат на тумбочке возле кровати. Гриммджо выглядывает в окно, ищет глазами ее байк и находит его припаркованным во дворе.       В голову начинают закрадываться различные мысли, и он вспоминает как две недели назад шинигами начали рыскать по Каракуре, словно псы на поводке. Обыскивали каждый угол, шептались с людьми. Он видел, как Абараи и Кучики врывались в кафе, где Ичиго любила пить кофе, как Хицугая допрашивал бармена, как даже этот чертов панамочник Урахара вдруг стал серьезным.       — Хуйня какая-то, — бурчит он себе под нос, разглядывая флакон ее духов, стоящий на полке в ванной и до него доходит еще одна мысль — в квартире ими не пахнет, они выветрились.       Он достает телефон, набирает сообщение своему помощнику: «пробей мне номер телефона» и указывает номер Куросаки, а сам спускается к своей машине, заводит двигатель и едет туда, где видел ее последний раз — на Эносиму, но там тоже нет ее следов.       Ни в домиках, ни на пляже он ее не нашел, а местные говорят, что рыжая длинноволосая девушка была здесь 3 недели назад, каталась на сапборде и танцевала на пляже ночью возле костра в компании молодых людей. Все что он обнаружил, это ее гитара в ближайшем баре и сапборд в аренде — он узнал его по принту рыси и черно-рыжему цвету. Его люди даже нашли всю ту компанию, запугав их до смерти, но ничего узнать не удалось — они помнили, как три недели назад к ним подошла рыжая девчонка, играла на гитаре, пела, танцевала, а потом испарилась и никто ее не видел. Они не знали даже ее имени.       Утром ему позвонил помощник с новостями по пробитому номеру — последний раз был в сети через сутки после того, как она уехала с пляжа в районе ее квартиры в Токио. Все деньги с счетов в банке сняты наличными в тот же день. В больницах, полиции и моргах девушек с ее описанием не фиксировали, из страны не вылетала. Хотя если учесть, что ее паспорт остался дома, она и не могла покинуть страну.       Еще через две недели поисков Гриммджо замер на пороге лавки Урахары, его взгляд, острый как лезвие его Пантеры, скользнули по каждому лицу в комнате, воздух стал густой, как перед грозой. Он вдохнул — здесь тоже не было его запаха, только пыль, сладости, старое дерево и горячий чай.       — Где эта трусливая мразь? — прорычал арранкар, вваливаясь в помещение и склоняясь над бывшим капитаном двенадцатого отряда. — Забилась в щель в твоем подвале и воет?       — О-о-о, посмотрите кто потерял любимую игрушку, — панамочник растягивает солова насмешливо, дразняще, но в его взгляде Гриммджо улавливает отголоски печали.       — Говори мне, где она, — требует Джагерджак. Пальцы сжались в кулаки, кости хрустнули.       — Ее здесь нет, — голос квинси был тихим, но острым как лезвие, без капли страха.       — Арранкар-саан, — тянет Киске, прикрывая лицо веером. — А вы случаем не причастны к ее исчезновению? Слова ударили в мозг, пробежали электрическими разрядами по всему телу и осели пылью в легких. Он не ответил — повернулся и вышел, хлопнув дверью так, что стекла задрожали. На улице лил дождь, холодные капли стекали по его лицу, пропитывали ткань одежды, что та неприятно прилипала к телу, а глаза неожиданно щипало. Он завел свой черный Lexus и рванул с места, оставляя после себя следы на мокром асфальте, которые тут же смыло водой.       Гриммджо ехал без цели. Дождь бил в лобовое стекло, дворники метались, не успевая счищать воду. Улицы были пустынны — только редкие огни в окнах, да мокрые отблески фонарей на асфальте. Радио молчало. Он ехал мимо того ресторана, где все началось, где она разбила бокал, мимо ее бывшей школы, мимо улицы, где он тогда ночью ее встретил, мимо дома ее родных — везде, где она могла бы быть, но ни в одном из этих места он не мог найти ни следа ее запаха, ни следа ее риацу. Как будто она просто испарилась из этого мира, стерла свое присутствие.       Джагерждак свернул в переулок, глухой и темный, недалеко от ее квартиры в Токио, выключил двигатель. Тишина. Только стул дождя по крыше автомобиля и его собственное дыхание — тяжелое, неровное. Он достал сигарету и чиркнул зажигалкой прикуривая, пламя на мгновение осветило лицо — острые скулы, тени под глазами и что-то странное во взгляде. Едкий дым ворвался в легкие, обжог горло горечью, но не принес желаемого успокоения — только сердце забилось чаще под действием никотина, а глаза нашли ее гитару.       Она лежала на пассажирском сиденье. Он забрал ее в баре на Эносиме и никто не осмелился его остановить. Также, как и ее доску, которая сейчас валялась в багажнике. Дерево гитары было гладким под его пальцами, басовые струны чуть темнее — она чаще играла боем и металл въелся в пальцы, на грифе гравировка «Огонь в сердце» и царапины от ее ногтей.       Гриммджо закрыл глаза, откидываясь на спинку сиденья. В памяти всплыл ее голос, хриплый от дыма и вина: «Обидеть легко, простить очень сложно…»       Он швырнул гитару на заднее сиденье, струны звякнули, наполнив тишину отголосками той ночи. Гриммджо завел двигатель и Lexus рванул вперед, растворяясь в ливне.       Куросаки Ичиго исчезла. А он остался. С пустотой в груди и ее проклятым запахом в носу.       

***

      «Где ты, тварь?!» — стучит в голове мысль, когда он врывается в Сейретей и переворачивает его вверх дном. Но ответа не следует, а перед глазами всплывает ее лицо — прикрытые глаза, блестящие в свете лампы губы, с которых срываются слова песни, пальцы, бьющие по струнам гитары. И эти же глаза, которые она плотно закрывает, трясет головой, сжав зубы, как будто от этого он исчезнет. Гриммджо трясет головой, отгоняя от себя ее образы. Херня это все.       Он узнает, что последним кто видел рыжую был Кучики Бьякуя, этот высокомерный застегнутый на все пуговицы шинигами.       Бьякуя сидел в своем кабинете в казармах шестого отряда, склонившись над отчетами, когда дверь с треском распахнулась, не выдержав удара. В проеме стоял Гриммджо — взъерошенный, с горящими глазами, его риацу бушевала, как ураган, сбивая с ног офицеров, пытавшихся его остановить.       — Где она? — его голос был низким, хриплым, как рычание разъяренного зверя, готового к атаке. Грудь вздымалась от ярости, клокотавшей внутри и готовой вот-вот вырваться наружу, если шинигами не выдадут ему ее местоположение.       — Ты только понял?       Гриммджо шагнул вперед, кулаки сжались до хруста.       — Не играй со мной, шинигами. Где Куросаки?       — Она ушла, — Бьякуя отложил кисть, его голос был холодным, но в глубине глаз читалось что-то, что Гриммджо не мог распознать. — И никому ничего не сказала.       — Вранье! — Гриммджо ударил кулаком в стол, чернильница подпрыгнула, брызги черной жидкости разлетелись по бумагам, но Бьякуя оставался все таким же невозмутимым. — Ты последний, кто ее видел!       — И что ты сделаешь, если узнаешь?       Гриммджо оскалился.       — Найду.       — Зачем? — Бьякуя поднялся, его белые хаори колыхнулись. — Чтобы снова прижать к стене? Чтобы заставить кричать?       Гриммджо рванулся вперед, но в тот же миг за спиной раздался звонкий голос:       — Хватит!       Рукия стояла в дверях, ее рука уже лежала на рукояти Содэ но Сираюки. Рядом — Рендзи, Иккаку, Юмичика, а чуть позади — Хицугая и Мацумото. Даже Кемпачи, скрестив руки, наблюдал с порога. Все они примчались сюда, как только почувствовали его риацу в Сейретее, чтобы посмотреть в глаза тому ублюдку, который так жестоко поступил с их подругой и героем войны.       — Ты здесь лишний, арранкар, — прорычал Рендзи, его пальцы сжимали Забимару, глаза пылали яростью. Он был готов сцепиться с бывшим эспадой прямо здесь и сейчас, чтобы разорвать его на части и заставить поплатиться за содеянное, но когда его клинок оказался возле шеи Гриммджо, Тоширо остановил его, положив свою ладонь на его руки, призывая опустить оружие.       — Он прав, — добавил Хицугая, ледяной взгляд скользнул по нему. — Ичиго сделала свой выбор, и он явно не в твою пользу.       — Вы все знаете. И все молчите. — оскалился Джагерджак, в голосе сквозила угроза.       — А что ты хотел услышать? Что она сбежала от тебя? Что ты ее сломал? Поздравляю, так и есть. Ты думал, это игра? — Мацумото скрестила руки, ее голос впервые звучал без привычной игривости. — Что она будет терпеть твои руки на себе вечно?       Гриммджо замер.       — Она не сбежала. Она…       — Что? — Рукия шагнула вперед, ее глаза горели. — Испугалась? Да ты ее вообще не знаешь. Ичиго никого не боится. Но даже она не смогла вынести то, что ты с ней сделал.       Гриммджо молчал.       — Она ушла, — тихо сказал Бьякуя. — И не вернется.       Гриммджо резко развернулся, но не сделать шаг, как кулак Кемпачи врезался ему в челюсть с такой скоростью, что она даже не увидел его атаки.       — Это за нее, — пророкотал Зараки, вытирая окровавленные костяшки пальцев. — А теперь вали, пока живой.       Он вышел, хлопнув дверью так, что стены дрогнули. В ушах звенело от их слов, будто кто-то бил в наковальню прямо у виска.       — Слабые твари, — процедил он сквозь зубы, спускаясь по ступеням из главного здания шестого отряда. — Что они вообще понимают?       Но почему-то из слова резанули по живому и засели под кожей, как заноза. Без Куросаки будет скучно. Кто еще сможет выдержать его удары и отвечать с той же яростью? Кто осмелится орать ему в лицо, когда он в ярости? Кого еще будет биться с ним с тем же огнем в глазах, что горит в его собственных?       Он резко тряхнул головой, будто отгоняя назойливую муху. Это просто потеря хорошего соперника, только и всего. Просто тело. Просто боец. Но почему тогда в груди сжимается что-то стальными тисками? Почему пальцы сами тянутся к телефону, чтобы проверить — вдруг ее нашли? Почему его люди до сих пор рыскают по всей Японии, выискивая ее следы? Полиция, больницы, морги, вокзалы и аэропорты — нигде не засветилась ее рыжая голова. Они перевернули вверх дном весь Токио, просмотрели все записи с камер видеонаблюдения, но ее не было. Она исчезла словно призрак. Последнее место, где она засветилась, это торговый центр недалеко от ее дома, но там след и оборвался, а перед его взглядом все вновь и вновь всплывает силуэт ее тела, двигающийся в так музыке.       — Хватит! — рявкнул он сам себе, ударив кулаком по стене. Кровь выступила на костяшках, но боль была кстати — она заглушала другое. Он не скучает по ней. Не по ее смеху, не по ее песням, не по ее танцам. И уж точно не по тому, как ее тело дрожало под его руками. Это просто… профессиональная деформация. Да. Он привык к сильному противнику, вот и все.       Гриммджо глубоко вдохнул вечерний воздух, чувствуя, как прохлада обжигает легкие.       — Найду другого, — буркнул он и зашагал прочь, стараясь не думать о том, что другого такого — с ее упрямством, ее безумием и ее проклятым запахом — не существует во всех трех мирах. Он шел, не разбирая пути. Воздух вокруг него дрожал от сдерживаемой ярости.       Вдруг перед ним возникла фигура — Мадараме Иккаку, лейтенант одиннадцатого отряда. Одиннадцатый отряд вызывал у Гриммджо что-то сродни уважения — дикари, ценящие бой и силу при вышке всего. Шинигами стоял, опираясь на свой зампакто и слегка склонив голову к левому плечу, но в его глазах не было насмешки — только странная, почти жалостливая серьезность.       — Эй, арранкар. Ты вообще понимаешь, кто такая Куросаки Ичиго?       Эти слова заставили его остановиться.       — Что? — обернулся Гриммджо, голос был хриплый, как скрежет камней.       Иккаку усмехнулся, но без злости.       — Я серьезно. Ты думал, она просто твоя игрушка? Что она будет терпеть твое дерьмо вечно?       — Заткнись, ничтожество, — губы растянулись в предупреждающем оскале.       — Нет, это ты заткнись и послушай, — Иккаку резко воткнул меч в землю. — Я знаю ее дольше тебя. И знаю, что она не из тех, кто сбегает просто так. Если она ушла — значит, ты действительно ее сломал.       Гриммджо замер.       — Она не сломана.       — Ага, конечно, — Иккаку фыркнул. — Ты видел ее в последний раз? Она была пустой. Без огня. Без того бешеного упрямства, которое заставляло ее драться даже с богами. Ты выжег это. Она могла бы быть твоим самым верным союзником. Твоим мечом, твоей силой, твоей… — Иккаку запнулся, подбирая слова. — Ну, кем угодно. Но ты выбрал быть для нее только болью.       — Она сама…       — Нет, не она. — Иккаку перебил резко. — Ты. Она дралась за тебя, знаешь ли. Когда все шинигами смотрели на тебя как на угрозу, она говорила: «Он не такой». Когда Совет-46 хотел захватить и уничтожить тебя как остатки армии Айзена, она стояла перед ними и орала, что ты заслуживаешь шанс. В конечном итоге ее заступничество за тебя стало еще одним аргументом для Совета-46, чтобы заблокировать ее силу в Мире Живых.       Гриммджо не двигался.       — А ты что сделал? — Иккаку рассмеялся, но звук был горьким. — Ты превратил ее в тень. И теперь удивляешься, куда она делась? Она любила играть на гитаре. Песни, которые она пела — они были не просто словами. Это была ее душа. И ты даже этого не понял.       — Что ты сказал? — его голос прозвучал чужим, хриплым, будто кто-то другой говорил его устами. — Ее сила заблокирована в Мире Живых?       — А ты не знал? Что ж, теперь знаешь. Ты мучал ее, а она даже не могла ничего сделать, ублюдок.       Гриммджо стоял, как громом поражённый. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, ногти впились в ладони, но боли он не чувствовал — только ледяную пустоту, растекающуюся по жилам. В голове с бешеной скоростью пронеслись обрывки воспоминаний — ее дрожащее тело, когда он заламывал ей руки за спину и вжимал ее в песок, широко раскрытые глаза, в которых было что-то другое, а вовсе не вызов, хриплые стоны, когда он слишком резко в нее входил…       Гриммджо резко встряхнул головой, как бы отгоняя наваждение.       — Не может быть… — прошептал он, но голос предательски дрогнул, а тело содрогнулось от спазма, рот наполнился горечью. Он наклонился вперед, опираясь руками о свои колени, чувствуя, как земля уходит из-под ног, а перед глазами плывет. В голове стучало в такт бешено колотящемуся сердцу, готовому разорвать его грудную клетку.       — Значит я… — слова застряли в горле, не желая слетать с губ, подписывать приговор. — Я действительно ее изнасиловал, — он произнес это вслух. Четко. Ясно. Выталкивая слова силой. Без возможности отговориться или переиначить. И в тот же момент его вырвало. Гриммджо рухнул на колени, судорожно сжимая кулаки. Его тело тряслось не от ярости — впервые в жизни он узнал вкус настоящего, всепоглощающего стыда.       — Куросаки… — хрипло прошептал он, и в этом одном слове был весь ужас осознания. Он всегда считал себя воином, но в эту секунду понял — он стал тем, кого презирал больше всего. Насильником. Трусом. Падалью, бьющей лежачего. И самое страшное — она знала это. Знала, когда смотрела ему в глаза в последний раз.       Гриммджо завыл. Дико, по-звериному. Но даже этот вопль не мог заглушить голос в его голове, безжалостно повторяющий: «Ты изнасиловал её. Ты. Изнасиловал. Её.»       Он всегда презирал слабых. А теперь оказался тем, кто ломал слабого. И самое страшное — он даже не заметил этого.              Он искал ее в Уэко Мундо, на развалинах дворца Айзена, где когда-то она крушила стены и колонны в ожесточенных боях против эспады. Где когда-то она его победила, а потом — как рассказала Нелл — не дала Нойторе его добить, остановив его клинок. Об этом он тоже не знал. Бывшая Трес Эспада сообщила ему только сейчас, когда он пришел в поисках Куросаки. Сука, как же много он о ней не знал. Живое тело вместо гигая, спасение от решающего удара Санта Тересы, который добил бы его после поражения, заступничество перед Советом-46 и шинигами, блокировка ее сил в Мире Живых… Он думал, что знает ее — рыжую недошинигами, его врага, его вечного соперника, а оказалось, что он видел только то, что он хотел видеть. Сколько еще секретов она хранила?       В голове всплывает обрывок ее разговора с кем-то по телефону, в тот самый вечер, когда они встретились в ресторане — «Эти ублюдки выставили мне условия. Хотят посадить на цепь, как сторожевого пса». Она говорила это. Не ему, но он слышал. Слышал и даже не задумался что за ублюдки и какие условия они ей выставили, а ведь он видел, что в тот момент она вернулась из Сообщества Душ и была злая как свора голодных волков. Еще бы, ее риацу так полыхнула. А потом резко исчезла. Не так как обычно, когда она пытается ее скрыть, а совсем.       Гриммджо остановился посреди пустыми, распростертой под черным, безжизненным небом его родного мира, так резко, будто в него ударил разряд молнии. Все это время он не чувствовал ее риацу. Когда шил ладонь, когда она пела на террасе летнего домика, когда он… насиловал ее на пляже. Ни капли риацу не было.       — Суууука! — слова вырываются с тихим шипением, на крик у него нет сил, и он бьет кулаком в песок. Потом еще раз, и еще, и еще, пока на костяшках не выступает кровь, пока песок не забивает раны, не окрашивается в алый. Гриммджо поднимает голову и видит вдали ее силуэт — рыжие волосы, огромный зампакто за спиной, перетянутый бинтами за неимением ножен, потрепанная форма шинигами. Он тянет руку, с губ срывается «Куросаки», но это только мираж, растворившийся также внезапно, как и возникший, оставив после себя только пустоту в груди, а ему кажется, что она вновь ведет носом по ее шее, вдыхая запах, и касается губами кожи.       

***

      Гриммджо листает ее соцсети, запивая виски каждую фотографию, каждое видео. Он сам не знает зачем он это делает, но пальцы упорно тянутся к телефону, и он вводит туда заветные буквы ее никнейма, который услышал у кого-то из жалких дружков Куросаки. Секунда-другая и вот он уже впивается взглядом в ее профиль, рассматривает ее фотографии, а в груди странное, отвратительно щемящее чувство потери — она могла быть здесь. Здесь, если бы ты, ублюдок, не тронул ее на этом чертовом пляже.       В голове опять звучат отзвуки ее крика «Зачем ты заставил меня полюбить это» и он делает новый глоток, чувствуя, как горячая жидкость скользит по пищеводу. Глаза находят первую фотографию — последнюю, что она выкладывала. На фото Ичиго демонстрирует красную от солнечных ожогов спину и плечи, с белыми полосками от бретелек купальника, слишком яркими на фоне ожогов. В кадре видна гитара и та самая терраса, после которой он уже не смог остановиться. Внизу подпись «Плата за день на воде» и веселый смайлик. Она выложила это фото в тот самый день, еще до того, как он пришел. В их последний день, когда он попытался стереть ее ненавистное необъяснимое влияние на себя, но вместо этого увяз в ней еще больше. А она, сука, просто взяла и исчезла. Сбежала хуй знает куда и ни одна шинигамская тварь не говорит ему, где Куросаки прячется.       Волна ярости прокатилась по телу, и он зарычал, сжал телефон в пальцах так, что на теплом металлическом корпусе остались следы от его рук, а экран треснул. Но он вновь смотрит ее профиль, листая фотографии вниз, будто в бреду. Видит фото заката, сделанное с воды, где она каталась в тот день. Видит ее улыбающееся лицо, спрятанное в солнцезащитных очках и кепке — на плечах еще нет ожогов. Ожоги. От солнца. Он усмехается — вот бы никогда не подумал, что человеческие тела могу сгореть на солнце. Но он видел красную раскаленную кожу на спине Куросаки, от которой шел жар, а она морщилась каждый раз, когда ее задевала.       Время текло медленно, словно патока, а он все продолжал смотреть: вот она на своем Kawasaki Ninja летит куда-то в окружении таких же смертников, а вот фото с компанией байкеров, смеется какой-то шутке, закинув голову назад, в одной руке бутылка с текилой, а другой она обнимает стоящего рядом мужчину в бандане. И опять ее ебучая подпись «Эта ночь мне стоила прав».       Гриммджо делает еще один глоток. Его это бесит — то, что вокруг Куросаки постоянно трутся другие мужики. Обнимают ее, резко хватают и сажают на плечи, что она смеется над их шутками и шутит сама.       С ее исчезновения прошло уже четыре месяца и за это время ему так и не удалось ничего узнать, ее нигде не было, будто бы она испарилась из всех трех миров. Ее человеческие друзья, семья, шинигами и даже союзники среди арранкар — все разводили руками, а после его визита в казармы шестого отряда из Готэй-13 поступил приказ о запрете переступать границу Сообщества Душ. Урахара сообщил ему об этом на следующий день, а из Сейретея прислали трех патрульных шинигами, которые должны были заменить Куросаки. Гриммджо понаблюдал какое-то время за ними, как они уничтожают Пустых, как отыскивают души умерших людей и переправляют их в Общество Душ. Он даже видел, как Пустые пожирают души тех, кого шинигами не успели спасти, и то, как прикованные цепями души некоторых сами становятся Пустыми.        «Так вот так появляются Пустые?» — спросил он тогда панамочника. Почему-то он раньше никогда не задумывался об этом, пока своими глазами не увидел все это.       «Значит я тоже был когда-то человеком?» — Киске не ответил тогда, просто молча кивнул головой в знак согласия. Как и на вопрос «Она тоже переправляла души на тот свет?». Да, она тоже. Не просто рубила Пустых направо и налево, как он думал. Они все не «просто» их рубили. Урахара объяснил ему, что зампакто шинигами, когда те разрушают маску Пустого, очищает душу, что позволяет ей отправится на перерождение. Так шинигами контролируют баланс между мирами — иногда жестко, иногда цинично, но нарушение баланса ведет к гибели всей системы реинкарнации, что может привести либо к хаосу, либо к полному уничтожению реальности.       Но все это не имело значение. Просто новые знания об устройстве мира, которые вовсе не приближали его к Куросаки, которая так и не объявлялась. Ее телефон оставался отключен, все соц.сети молчали, даже писем никаких не было — либо это ему так говорили. Но лично он ничего не получал.       — Почему они только сейчас заблокировали ее силу в Мире Живых? — спросил он как-то у Киске, когда нажравшись до трясущихся ног ввалился к нему в лавку, сам не зная зачем.       — Яре-яре, Гриммджо-сан, да вы совсем не знаете нашу Ичиго. — усмехнулся шинигами.       — Эй. Что ты имеешь ввиду?       — Она была нестабильной несколько лет — последствия битвы с Яхве, и только теперь восстановилась. Куросаки-сан сильно пострадала в той войне.       Что касается блокировки ее сил… Он узнал, что это условие, выдвинутое ей Советом-46 — только при его принятии она могла вернуться в Гэнсей, в противном случае ее бы не выпустили. Совет-46 настаивал на полном запрете покидать Сообщество Душ, но верхушка Готэй-13 отвоевала ей право вернуться домой и тогда старики придумали это правило — Куросаки запрещалось использование своих сил шинигами, а риацу полностью блокировалась, когда она возвращалась в свое тело, таким образом она приравнивалась к обычному человеку. Печати на ее теле полностью подавляли ее мощь в физической оболочке. Использовать свои силы она могла только с согласования с Готэй-13, либо без согласования, если это необходимо для уничтожения Пустого и переправки души в Сообщество Душ. Если она использует силу без объективной причины и не получив на это разрешение, то ее вызовет Совет-46 для судебного разбирательства. Это было сделано для исключения ее случайного влияния на баланс между мирами.       Вроде ничего страшного, но Урахара объяснил, что на самом деле это значит. Старики боялись ее и ее силы, они ждали, когда она оступится, чтобы запереть ее в Сейретее.       «Куросаки-сан говорит, что, если она совершит хоть одну ошибку, они запрут ее в соседней камере с Айзеном. Я бы мог сказать, что она утрирует, но зная их методы… Она скорее всего права».       — Но когда я…       — Лечили ей руку варварскими методами? — Киске усмехнулся, видя, как лицо Гриммджо скривилось от его слов. — Вы были в гигае, арранкар-сан. Так же, как потом на пляже… Вы действовали как человек против человека, а таких нюансов никто не прописывал.       — Почему? — злость разъедала глотку — на себя, на Киске за то, что он тоже знает.       — Чтобы загнать ее в угол.       — Но это… мерзко. Она спасла их всех дважды.       — Да. — просто ответил капитан двенадцатого отряда, вглядываясь в черноту неба. — В этом вся безысходность ее ситуации.       — Где она? — всю ярость как смыло водой, оставив после себя только обломки и жуткую усталость. Количество выпитого алкоголя давало о себе знать и его клонило в сон, а потому голос прозвучал устало и как-то… обреченно?       — Я не знаю, Гриммджо-сан. Я не знаю.       Гриммджо откинулся на спинку дивана, выныривая из круговерти мыслей. Он допивал уже вторую бутылку виски в неосознанном желании забыться, заглушить то отвратительное чувство в груди, засевшее занозой, но алкогольное опьянение все никак не наступало. Ему казалось, что вот-вот и он ухватит это состояние пальцами, свалится без сознания, но как в насмешку, или в наказание, его гигай справлялся с таким количеством выпитого на ура, и он никак не мог провалиться в спасительное забытие.       Глаза вновь вернулись к экрану телефона, пальцы смахнули вниз и взгляд зацепился на черно-белое фото, выложенное за несколько месяцев до той роковой встречи в ресторане.       Фото было сделано в квартире с высокими окнами, за которыми притаилась ночь. Пространство пости пустое, только смятые простыни на полу, гитара у стены, бутылка вина с недопитым бокалом. Ичиго в распахнутой мужской рубашке на голое тело сидит на подоконнике, одна нога поджата под себя, другая свисает вниз. Ткань прикрывает бедро, но не намеренно — будто ей просто все равно, кто что видит. Волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбивается несколько прядей, одна из которых прилипла к шее, как будто она только что вышла из душа. На шее тонкая цепочка с маленьким кулоном, в ушах — маленькие сережки с камнями. Он никогда не видел, чтобы она носила украшения. Или просто не замечал? Не считал важным?       Руки — с длинными тонкими пальцами и узкими ладонями, с аккуратным черным матовым маникюром, расслаблены. Одна сжимает край рубашки, другая лежит на колене, а на лице выражение задумчивости. Ее взгляд не в камеру, а куда-то в стороны, будто она слушает кого-то за кадром, губы слегка приоткрыты.       Она не выглядит влюбленной, не выглядит холодной, никакой бравады, никакого вызова или страсти — она расслабленна и просто существует, и от этого фото дышит тихой силой. Это на Куросаки, которую он знает, которая орала на него в бою. Это настоящая, которую он так и не узнал. Это та Куросаки, что пела на веранде летнего домика в Эносиме до того, как он все испортил. Та Куросаки, которая почти невесомо касалась губами его кожи на шее, вдыхала его запах, так что у него по его спине прокатывался табун мурашек, а внизу живота скручивалась тугая спираль желания. И теперь, глядя на фото, он осознает, что та Куросаки уже не вернется. Потому что он, мудак, сломал ее и это фото — как послание из прошлого, которое он получил слишком поздно — «Вот такой я была, а ты все сжег».