Часть 1. Осколки времени.

Холодная вода больно хлестнула по лицу. Гермиона вцепилась в края раковины, будто это была последняя опора в мире, который рухнул. Сквозь дрожь, охватившую всё её тело, она пыталась дышать — глубоко, медленно, как когда-то учила себя в панике перед экзаменами, в страхе перед битвой, — но каждый вдох отдавался судорогой в груди. Из зеркала на неё смотрела бледная, исхудавшая девушка с пустым взглядом. Это была не она. Не та Гермиона, что отчаянно спорила на уроках, не та, что шла в бой рядом с друзьями, не та, что любила. Девушка по ту сторону стекла была сломанная, потерянная и одинокая. Единственная, кому удалось выжить. Но какой ценой? Ноги подкашивались. Вода продолжала литься, стекая по лицу и смешиваясь с солёным потом, с остатками слёз. Мир кружился. Всё внутри звенело и горело. Она опустила взгляд. На краю раковины, намокая от капель воды, лежала газета. Дата — июль 1969 года. Гермиона тупо уставилась на цифры, будто пыталась найти в них ошибку. Но нет — всё было реально. Слишком реально. 1969. Маховик времени лежал в кармане — сломанный, с разбитой капсулой для волшебного песка и порвавшейся цепочкой. Он спас её, отбросив назад во времени… но слишком далеко. Грудь снова сдавило. Перед глазами вспыхнули образы — мгновенные, резкие, как клинки: смерть Гарри, последний крик Рона, погоня Пожирателей смерти, вспышка заклятия. Удар в спину. Разлетающиеся звенья цепочки. Вихрь времени. И тишина. Гермиона застонала и скользнула по стене на пол, сжав голову руками. В груди разрасталась паника, но слёзы не шли. Их не осталось. Только сухие рыдания, судорожные вдохи и немой крик, разрывающий изнутри. Одна. На безликой железнодорожной станции, в мире, где её никто не знал, в эпохе, где она ещё не родилась. Мир шёл своим чередом, не зная, что одна девушка с разбитой судьбой, с осколками магии в кармане, только что потеряла всё. Но она жива. И если она жива — она будет бороться. Прошло не меньше получаса, прежде чем она смогла пошевелиться. Время распалось на тягучие отрезки, где не было ни мыслей, ни чувств — только тяжесть в груди и гул в ушах. Когда, наконец, удалось подняться, казалось, будто тело принадлежит не ей. Движения были медленными, механическими. Руки всё ещё дрожали, когда она снова включила воду. Лицо, шея, запястья — она умывалась долго, тщательно, почти яростно, будто стараясь смыть не запёкшуюся кровь, а воспоминания. Но боль, как оказалось, не смывается. Она прошла в кабинку и заперла дверь. Осталась одна в тесном, облупленном пространстве. Сняла с себя одежду — ту, что пропахла гарью, пеплом, кровью и смертью. Эти вещи были последними свидетелями разрушенного мира. И она не могла больше их носить. Из зачарованной сумки, что чудом уцелела в бою, Гермиона достала влажные салфетки. Вытерлась, переоделась в чистое и села на крышку унитаза. Она развернула газету, оставленную кем-то на раковине. Шрифт, оформление, слог — всё было чужим. Статьи — о ценах на бензин, о британской экономике, о королевской семье. Люди ещё не были на Луне. Ни о Волдеморте, ни о Пожирателях смерти — ни слова. До начала войны — целая вечность. Она в прошлом. Далёком, глубоком. И, похоже, надолго. Гермиона перевела дух. Сейчас ей нужно выжить. Починить маховик. Но прежде — найти, где жить. С собой у неё было несколько галеонов, но их было недостаточно, чтобы снять комнату даже в самом захудалом магическом трактире. И уж тем более надолго. В Гринготтсе на неё бы сразу посмотрели с подозрением: девочка без истории, без родословной, без документации. Легче обмануть маггловского клерка, чем гоблина. А если станет известно, что она из будущего, за вмешательство в ход времени её арестуют. Мир магглов был безопаснее. Тихий, не знающий магии, не подозревающий, кем она была и откуда пришла. Здесь не было гоблинов с проницательными глазами и древними законами крови, здесь никто не проверял палочку и не искал родословную до седьмого колена. Она вытащила из сумки паспорт и едва слышно прошептала: — Джин Уилкинс. Имя её матери до замужества. Знакомое, родное и при этом — достаточно нейтральное. Строчки на странице дрогнули, поблёскивая магией, и послушно изменились. Гермиона почувствовала укол совести. Это было нечестно. Это было против её принципов. Но это — единственный путь. Когда она вышла из туалета, утренний шум станции обрушился на неё, как волна. Вокруг сновали люди, кто-то торопился на поезд, кто-то пил кофе у автоматов, кто-то просто сидел на скамейке и читал. Всё это казалось таким… обычным. Как будто мира, где только что умирали её друзья, никогда и не существовало. На стене рядом с газетным киоском висела доска объявлений. Среди множества оторванных и выцветших листков один оказался совершенно нетронутым: «Сдаётся небольшой дом в районе Коукворд». Гермиона перечитала объявление дважды. Район ей ни о чём не говорил, но цена выглядела… странно низкой. И, быть может, именно поэтому — подходящей. Она запомнила номер и, набрав его на таксофоне, поднесла трубку к уху. Гудки. Один. Второй. Затем — женский голос. Чуть хрипловатый, усталый, но доброжелательный: — Да? Миссис Грейвз слушает. — Доброе утро… — голос Гермионы прозвучал чуть тише, чем она рассчитывала. — Я по поводу объявления. Дом в Коукворде. Он ещё сдаётся? — Да, конечно, дом ещё свободен, — отозвалась миссис Грейвз. — Могу показать его сегодня, если вам удобно. — Было бы прекрасно, — ответила Гермиона, стараясь говорить уверенно. — Я могу быть через час. — Прекрасно, милая. Адрес — Коукворд, улица Хиллингс, 17. Я буду ждать вас у ворот. Связь прервалась. Гермиона медленно повесила трубку. Её отражение в стекле таксофона смотрело на неё с тревогой — глаза всё ещё покрасневшие, лицо усталое. Она провела рукой по волосам, взяла сумку и отправилась на станцию такси. Коукворд оказался именно таким, каким и должен был быть район с подозрительно дешёвым жильём. Грязные, заброшенные улицы. Запах сигарет и сырости. Облупившиеся фасады. Воронёные окна с выцветшими занавесками. Рабочий пригород с потухшими глазами. Здесь время будто замедлилось, застряв где-то между надеждой и вымиранием. Такси отъехало, оставив Гермиону на тротуаре. На противоположной стороне улицы лежал пьяный мужчина в засаленном пальто. Он мирно похрапывал, уткнувшись в бумажный пакет. Где-то хлопала незакрытая калитка. Во дворе лаяла собака. Пара подростков в школьной форме курили за углом, не обращая на неё внимания. На фоне этого унылого пейзажа у кованых ворот стояла женщина. Невысокая, крепко сложенная, с сединой, аккуратно заколотой в пучок. На ней было старомодное платье и вязаная шаль. — Вы, наверное, Джин? — спросила она с лёгкой улыбкой. — Да, — Гермиона кивнула. — Джин Уилкинс. — Я миссис Грейвз. Спасибо, что приехали. Честно говоря, вы первая, кто вообще позвонил. Женщина развернулась и повела её по узкой дорожке к дому. Они прошли мимо заросшего палисадника, где среди сорняков уцелела пара смятых цветов — какие-то упрямые маргаритки. — Дом старенький, — предупредила она. — Да и район, как видите, не из лучших. Но тихий. Тут, знаете ли, люди бедные, но честные. Красть здесь не у кого и нечего. А Том — тот, что лежит на тротуаре, — он не опасный. Пугает, да, но он и мухи не обидит. Просто… пьёт. Всю жизнь пьёт. Гермиона промолчала, лишь слегка кивнула. Дверь дома заскрипела, когда миссис Грейвз отперла её старым ключом. — Проходите, милая. Запах был первым, что ударило в нос. Затхлость, пыль, старая древесина и немного — как ни странно — лаванды, будто кто-то когда-то пытался перебить аромат времени. Кухня — тесная, со скрипучими шкафчиками и облупившейся краской на стенах. В углу — ржавая мойка и старый газовый баллон. Гостиная — выцветшие обои, поцарапанный камин, диван с продавленным сидением. Над ним — кривовато повешенная картина с лошадью. Спальня выглядела не лучше. Узкая кровать, шкаф, пахнущий нафталином, и окно, за которым маячили облезлые деревья. — Знаю, выглядит убого, — сказала миссис Грейвз. — Поэтому и цена такая. Я давно хотела продать дом, да кому он нужен? Вы можете въехать сразу. Оплата за три месяца вперёд, если не возражаете. Сумма та же, что в объявлении. Гермиона медлила. Дом казался ей холодным и мёртвым. Даже палатка в лесу — тогда, когда они с Гарри и Роном были в бегах — и то казалась уютнее. Но сейчас рядом не было ни Гарри, ни Рона… Только она. И этот дом, который по счастливой случайности был ей по карману. — Я возьму его, — сказала она наконец. — Хорошо, дорогая, — миссис Грейвз кивнула с облегчением. Они подписали договор, Гермиона выписала миссис Грейвс чек. — Завтра же пришлю к вам мистера Тёрнера, и он подключит вам колонку с горячей водой. Вот мой номер, — сказала женщина, протягивая ей листок бумаги. — Звоните, если возникнут проблемы. — Могу я… — обратилась Гермиона, когда миссис Грейвс уже стояла у двери, — обустроить дом по своему вкусу? — О, делайте с ним, что хотите. Гермиона долго сидела на диване, не шевелясь. Старые пружины скрипели под каждым её вдохом. Комната казалась выцветшей не только внешне, но и внутренне — будто в ней уже никто не жил много лет. Воздух был тяжёлым, пыльным, с привкусом чего-то затхлого, застоявшегося. Как в чужом сундуке, который слишком долго не открывали. Наконец, она поднялась. Этот дом нужно было заставить дышать. Одно за другим она распахнула окна. Петли скрипели, как старики в непогоду. Потоки влажного, прохладного воздуха ворвались в комнаты, подняв застывшую пыль с подоконников. Комната ожила, но вместе с воздухом с улицы пришли и запахи Коукворда. Сначала — тухлая, гниловатая вонь от речки, скрытой за двумя кварталами. Её воды, судя по запаху, давно перестали быть живыми. Затем — запах гари, копчёной пыли и химии. Где-то неподалёку работала фабрика. Возможно, металлургическая, а может, перерабатывающая. Воздух казался грязным даже на вкус. Гермиона вышла в сад. Он был… диким. Заросшие клумбы, вросшие в землю ящики, пустые горшки. Земля покрыта сорняками, из-за которых почти не было видно плитки. Где-то в углу торчал перевёрнутый пластиковый стул, уже частично вросший в почву. Старый шланг лежал кольцами, обвитый травой. В углу валялась ржавая лейка. Она прошлась по саду, раздвигая заросли крапивы. Почва была сырой и плотной, из глубины тянуло холодом. Наверное, когда-то здесь росли цветы. Сейчас — только забвение. Гермиона посмотрела на дом. Снаружи он выглядел ещё более убогим. Серый, облупленный, с облезающим фасадом. Дом, который отказались любить. Она вернулась внутрь. Закрыла окна — едкий воздух становился невыносимым. Из сумки достала плед, расстелила его на продавленном диване. Разожгла в камине маленький огонь — достаточно, чтобы согреться, но не слишком яркий. И хотя магия казалась здесь почти кощунственной, она позволила себе эту роскошь. Только немного. На колени легла зачарованная сумка. Она открыла её и начала разбирать, как в палатке: аккуратно, методично. Банки с консервами. Хлеб, зачарованный от плесени. Термос с остывшим чаем. Ложка. Оловянная кружка. Ужинала молча, под шорох огня. Консервы были тёплыми — она тихо произнесла «инсендио» под банкой, чтобы не разжигать плиту. В углу стоял телевизор — массивный, с выступающим экраном. Она на секунду замерла перед ним, затем медленно включила. Сначала — рябь. Потом — изображение. На экране говорили о выборах, о рабочих забастовках, о войне во Вьетнаме. Новости из мира, который она знала только из учебников истории. Чёрно-белое прошлое, в которое она случайно провалилась. Она смотрела на экран, но не видела. Перед глазами снова всплывали лица. Гарри. Рон. Смех в палатке. Последняя битва. Последние слова. Слёзы не пришли. Не сегодня. Было только усталое, тяжёлое оцепенение. Перед сном она достала из сумки свитер, натянула поверх кофты. Закуталась в плед, легла прямо на диван, подтянув колени к груди. В комнате пахло дымом, сырыми досками и консервами. Но хотя бы не гарью с поля боя. На журнальном столике, рядом с диваном, лежал маховик времени. Повреждённый, тусклый, он больше не пульсировал магией. Гермиона осторожно дотронулась до него пальцами. — Я найду способ, — прошептала она. — И обязательно вернусь. Но внутри неё впервые закралось сомнение: а если это невозможно? Она закрыла глаза. И дом, в первый раз за много лет, услышал дыхание живого человека.