Часть 2. Соседи.

Гермиона проснулась не от света. Тусклое утро ещё не успело прорваться сквозь плотные, выцветшие занавески. Комната оставалась в полумраке, и казалось, будто ночь всё ещё держала дом за горло. Но что-то было не так. Сначала — еле слышный шорох. Потом — треск. И снова — движение. За окном. Она резко приподнялась. Сердце сразу забилось чаще. Пальцы автоматически потянулись к палочке, лежащей под пледом. Она схватила её, прижимая к груди — как ребёнок прижимает игрушку в темноте. Но потом вспомнила. Это маггловский район. Использование магии при обычных людях могло навлечь беду. И Гермиона, скрипнув зубами, спрятала палочку в карман. Вместо неё взяла старую лампу, выдернув шнур из розетки. Тихо, на цыпочках, она подошла к двери, осторожно открыла её и вышла на крыльцо. Утро пахло сыростью и фабричной гарью. Где-то вдалеке гудел заводской мотор. Воздух был густой, тяжёлый — как после пожара и затяжного дождя. В саду медленно качались заросли крапивы. Но вот шорох повторился. Над головой — едва уловимое движение. Гермиона прищурилась, подняв руку к глазам. И только тогда заметила, что на яблоне, почти у самой верхушки, в ветвях кто-то сидел. — Эй! — резко крикнула Гермиона. Фигура вздрогнула, дёрнулась и сорвалась вниз. Сухая ветка треснула, и через мгновение тело с глухим стуком рухнуло в заросли крапивы. С дерева отлетел огрызок яблока, перекувырнулся в воздухе и шлёпнулся рядом с ботинком Гермионы. — Боже… — она быстро бросилась вперёд, всё ещё вооружённая настольной лампой. В глубине зарослей, среди влажной травы и колючей крапивы, съёжился мальчик лет девяти. Бледное лицо в грязных пятнах. Густые, неровно остриженные чёрные волосы слиплись от влаги. Тонкое, почти болезненное телосложение. На нём висело поношенное, чужое пальто, которое ему было явно велико. Колени ободраны. Левое плечо он прижимал к телу, морщась от боли. Глаза — чёрные, настороженные, как у зверька, попавшего в ловушку. — Ты в порядке? — Гермиона присела на корточки, отложив лампу в сторону. — Не сильно ушибся? Но мальчик дёрнулся прочь. Вцепился в землю здоровой рукой, попытался встать, но нога соскользнула на влажной траве, и он снова упал. — Я ничего не сделал! — выкрикнул он пронзительно. — Я ничего не сделал! Он брыкался, вырывался, но движение причиняло боль. Его лицо исказилось, губы задрожали. Он застонал, прижимаясь к земле. Гермиона схватила его за запястье — осторожно, но крепко. — Тише. Не бойся. Я не собираюсь тебя наказывать. Но ты мог серьёзно повредить руку… Дай посмотреть. — Отпусти! — прошипел он, но голос его уже дрожал. Он сжимал зубы, чтобы не застонать снова, но боль всё равно пробивалась наружу в тихих, сорванных всхлипываниях. — Сиди смирно, — тихо, но твёрдо сказала Гермиона, — я вправлю тебе плечо. Мальчик стиснул зубы, его пальцы вцепились в подол собственного пальто. Он не ответил, только замер, не отводя взгляда. Гермиона подползла ближе, осторожно нащупала сустав. Как ни странно, её знание анатомии и опыт полевых условий — особенно после года в бегах — пригодились. — На счёт три. Один… два… Плечо щёлкнуло с тугим звуком, и мальчик резко вдохнул сквозь зубы, прижавшись лбом к коленям. Несколько секунд он просто сидел, тяжело дыша, пока боль отступала, оставляя после себя тупое жжение. — Всё. Готово. Старайся не двигать рукой. — Гермиона аккуратно убрала локон с его лба. — Дай-ка помогу тебе подняться. Он колебался, но позволил ей подать руку. Встав с трудом, тяжело опираясь на ноги, он слегка покачнулся, но удержался. Он избегал смотреть ей в глаза, будто чего-то стыдился или чего-то боялся. — Что ты там делал? — мягко спросила она и посмотрела на дерево. Ответа не последовало. Только злобное молчание. Затем, как по команде, мальчик резко вывернулся, прыгнул через заросли и метнулся к старой, полуотвалившейся калитке. Скрип петель — и он исчез за поворотом. Гермиона осталась стоять в саду, сжимая пустую руку. «Что за странный мальчик.» Ближе к полудню пришёл сантехник — угрюмый пожилой мужчина с пахнущими табаком руками и шершавым голосом. Он повозился с трубами, пару раз буркнул что-то недовольно про старую колонку, подключил газ, проверил кран и, получив пару фунтов, ушёл, так и не попрощавшись. Оставшись одна, Гермиона заперла дверь, задвинула шторы и позволила себе немного волшебства. Она водила палочкой по пыльным полкам, очищая их от многолетней грязи. Освежила занавески, почистила ковёр, починила мебель. Дом, хоть и остался убогим на вид, стал чище, пригодным для жизни. К вечеру Гермиона так вымоталась, что устало рухнула на стул. Не было ни сил, ни желания готовить себе ужин, поэтому она просто заварила крепкий чай и достала из сумочки пачку печенья. И тут — звонок. Гермиона открыла дверь, машинально поправляя рукав кофты. За порогом стояла женщина — высокая, худая, в поношенном платье и с усталым, выцветшим лицом. Рядом, переминаясь с ноги на ногу, стоял тот самый мальчик, которого она видела утром. Гермиона инстинктивно напряглась. — Добрый вечер. Простите за беспокойство. — Женщина говорила с легким северным акцентом, тихо и немного отрешённо. — Меня зовут Эйлин. Мы живём в доме напротив, — она махнула рукой в сторону серого строения через улицу, ещё более обветшалого, чем этот. — Простите, если мой сын доставил вам утром хлопот. — Её голос стал немного строже. — Что нужно сказать, Северус? Мальчик не смотрел на Гермиону. Он насупился, лицо вспыхнуло от унижения. — Прошу меня простить, — пробурчал он монотонно, глядя в землю. — Этого больше не повторится. Гермиона замерла. Мир, казалось, дрогнул, поплыл, как отражение в воде после неосторожного движения. Звуки улицы — шелест листвы, далёкий лай собаки, стук чьих-то шагов — вдруг стали приглушёнными, будто её поглотила глубина. Во рту пересохло, сердце застучало в висках тяжело, будто молотом. В груди разлилась плотная, гулкая паника. Она смотрела на мальчика — не моргая, не дыша. Черты были ещё детскими, угловатыми, но в них уже проступало что-то до боли знакомое. Острый подбородок, хмуро сдвинутые брови, пронзительный, не по возрасту взрослый взгляд. Запуганный, исхудавший, с грязными ногтями, в поношенной куртке, он стоял у материнского локтя — чужой, как будто из другого мира. И в то же время — пугающе свой. Она смотрела в глаза Северусу Снейпу. С трудом Гермиона оторвала от него взгляд, переведя его на женщину рядом. Та казалась выжатой, как старая тряпка. Уставшая не от одного дня — от всей жизни. Длинные волосы тускло блестели, платье висело, как на вешалке. И всё же в её голосе ощущалась твёрдость, сухая сила, сдерживающая распад изнутри. Возможно, именно за эту силу и держался её сын — хрупкий и одинокий. — Всё… всё в порядке, — выдавила Гермиона, её голос дрогнул. — Правда. Спасибо, что пришли. Она слабо улыбнулась, пытаясь скрыть своё потрясение. — Меня зовут Джин, — добавила она запоздало. — Джин Уилкинс. Я въехала только вчера. — Добро пожаловать, — безрадостно произнесла Эйлин. — Надеюсь, утренний инцидент не испортил вам впечатление. В нашем районе не принято лазить по чужим садам, — её взгляд метнулся к сыну, колким упрёком. — Я был голодный, — буркнул Северус, упрямо глядя в сторону. — Откуда мне было знать, что тут снова кто-то живёт? Эйлин шикнула на него с раздражением, но не отрезала словом, не шлёпнула — просто тяжело вздохнула, будто знала: упрёки не исправят ничего. Когда дверь за гостьей и её сыном захлопнулась, в доме воцарилась тишина — густая, почти вязкая. Гермиона ещё долго стояла в прихожей, будто всё ещё чувствовала прохладу вечернего воздуха с порога. Будто слышала слабое шарканье ног по крыльцу, тонкий голос мальчика, звучащий в голове эхом. Северус Снейп. Она медленно повернулась, подошла к двери и осторожно закрыла щеколду. Затем прислонилась лбом к холодному дереву. Закрыла глаза. Только теперь её догнало всё. Гермиона дрожала — не от страха, не от холода. Это было что-то другое, странное, выворачивающее. Сердце бешено колотилось, как у пойманной птицы. Перед глазами всплывало лицо мальчика — такое же одинокое, каким она помнила его во взрослом возрасте. Только сейчас одиночество было беззащитным, почти телесным. Боль в каждом взгляде, в каждом слове. И этот голос — тонкий, упрямый, оборонительный. Такой знакомый, и всё же чужой. Она прошла в кухню, опустилась на стул. Руки сжались в замок на коленях. Это был он. Не просто мальчик из соседнего дома. Это был Северус Снейп. Ему здесь всего девять, может, десять лет. Он ещё не получил письма из Хогвартса. Возможно, даже ещё не встретил Лили Эванс. Гермиона закрыла лицо руками. Она не знала, что чувствовать. Жалость? Страх? Растерянность? Всё сразу? Он был здесь, жил по соседству — и этого было достаточно, чтобы всё перевернулось. Она встала, прошлась по комнате, остановилась у окна. В саду было темно, где-то вдали метнулся огонёк — кто-то закурил сигарету на крыльце. Наверное, сосед. Жизнь здесь шла своим чередом — тяжёлая, серая, но привычная. Только не для неё. Не для неё, потерянной во времени. Нужно было собирать вещи и уходить. Самым главным правилом в путешествии во времени было не вмешиваться в ход истории, не менять прошлого. И она уже его нарушила. Гермиона стояла посреди кухни, обхватив себя за плечи, будто от этого могла сдержать дрожь, поднимающуюся по позвоночнику. Мозг лихорадочно прокручивал события последних часов, и с каждой секундой её охватывал всё больший ужас. Что, если именно знакомство с ней, станет тем поворотным моментом, который всё исказит? Что, если теперь Северус Снейп вырастет другим? Примет другие решения? Пойдёт другим путём? Что, если… Гермиона зажмурилась и резко отвернулась, уперлась ладонями в стол, наклонившись вперёд. Что, если Гарри никогда не родится? Головокружение накрыло волной. К горлу подступила тошнота. Она стиснула зубы, но живот всё равно болезненно скрутило. Она знала о парадоксах времени. Знала, к каким катастрофам может привести даже одно слово. И всё равно сделала это. Пусть и неосознанно, но она уже изменила будущее. И назад дороги нет. Гермиона выпрямилась, провела рукой по лицу. Ладонь была холодной и мокрой от пота. — Спокойно, — прошептала она себе, — спокойно. Пока ещё ничего не произошло. Пока всё ещё можно исправить… Но голос предательски дрогнул. Слишком поздно.