Те, кто между / Переменные

      Класс зельеварения был всё тот же: каменный, прохладный, с запахом трав, металла и чего-то едва уловимо сладкого. Профессор Слизнорт уже стоял у котла, в своей привычной мантии, с добродушной улыбкой, которая, как знала Гермиона, могла обмануть кого угодно, но не её. — Доброе утро, мои юные алхимики, — начал он. — Сегодня у нас объединённый урок двух факультетов: Гриффиндора и Слизерина. Мы варим не просто зелье. Мы варим доверие. И, надеюсь, хоть каплю терпимости. И, в духе года примирения, я решил, что пары будут межфакультетскими. Он сделал паузу, с удовольствием наблюдая за реакцией. По классу прокатился лёгкий ропот. Кто-то фыркнул, кто-то зашептался с соседом. Симус тихо пробормотал: «Ну вот, сейчас меня посадят с Малфоем, и всё, конец котлу». Пэнси закатила глаза, будто заранее устала от происходящего. Даже Гарри мельком взглянул на Гермиону взглядом, в котором читалось: держись. — Да-да, именно так. Вы будете работать в дуэтах, которые я сам и распределю, — продолжил Слизнорт, глядя на всех с тем самым самодовольным блеском в глазах. Гермиона почувствовала, как в животе что-то сжалось. — Мисс Грейнджер — мистер Забини. продолжил профессор. — Мисс Уизли — мистер Нотт. — Мистер Поттер — мистер Малфой. — Мисс Паркинсон — мистер Финниган. — Мистер Лонгботтом — мисс Гринграсс… Остальные она уже не слышала. Или не слушала. Гермиона моргнула. Так стоп. Блейз Забини?       Блейз подошёл к её столу походкой человека, у которого в распоряжении всё время в мире, как будто он не идёт, а скользит. Гермиона уже открыла учебник, когда заметила — он поправил манжету рубашки, и на запонке блеснул серебряный отблеск. Маленькая пуговица с тонкими, почти прозрачными крылышками. Странно. Необычно. Но не её дело. — Ну что, Грейнджер, — сказал он, усаживаясь, небрежно, но точно, и посмотрел на неё с лёгкой полуулыбкой, — готова к алхимическому союзу? — Я помню, ты был в «Клубе Слизней», — решила уточнить она, просматривая нужные страницы. — Значит, ты умеешь варить зелья? — Я умею не мешать тем, кто умеет, — ответил он, облокотившись на стол, подперев голову ладонью. — Это тоже своего рода талант. Гермиона хмыкнула. — Удобная позиция.       Гриффиндорка начала приготовление зелья. — Знаешь, — сказал он, не глядя, — я всегда считал, что зельеварение — это как шахматы. Только с запахами. — Ты меня отвлекаешь, — отрезала Гермиона, проверяя температуру котла. — Я просто размышляю вслух. Не мешаю. — Всё равно отвлекаешь. Мы готовим. — Ты умеешь быть строгой, — заметил он, с лёгкой полуулыбкой. — Это даже успокаивает. — Забини. — Всё, молчу, — сдался он, поднимая руки. — Но если ты вдруг решишь, что хочешь поговорить о чём-то, кроме пропорций — я умею слушать. — Ты же сказал, что умеешь не мешать, — проворчала девушка, не отрываясь от своего котла. — А ты уже трижды пытался начать разговор. — Я просто проверяю, насколько ты внимательна, — ответил он, спокойно. Гермиона никак не прокомментировала последнюю реплику слизеринца. Она была слишком сосредоточена. Зелье, которое они варили, было сложным. Многоступенчатым. Требовало точности, терпения и времени. Часы проходили незаметно — в тишине, в запахах, в звуках кипения и шороха ножей.       Гарри и Драко сидели в стороне, общаясь исключительно по делу. Краткие реплики, чёткие инструкции, никаких лишних слов. В их голосах не было раздражения или напряжённости, только сосредоточенность и уверенность в правильности общих действий. — Температура держится, — сказал Гарри, сверяясь с термомагическим камнем. — Добавляй корень. Очень медленно, — ответил Драко, не отрываясь от котла. — И не забудь про антимутирующий щепотник. Один лишний грамм и всё пойдёт к Мерлину. Гарри кивнул, аккуратно всыпая ингредиент. — Несмотря на то, что я извинился, — начал Драко, голос ровный, но с лёгким напряжением, — и несмотря на то, что мы сейчас напарники, что может подразумевать определённые границы и ожидания… Он бросил взгляд на Гарри — прямой, без вызова, но с намерением донести всю серьёзность своих слов. — На матче я не собираюсь тебя жалеть, — слизеринец прищурился и улыбнулся. Гарри усмехнулся, не отрываясь от котла. — Даже не рассчитывал. Он, кажется, задумался, после чего добавил: — Но если ты снова попытаешься сбить меня в полёте, знай, я теперь умею ловить метлу в падении. Драко хмыкнул. — Посмотрим, Поттер. В этот раз я не промахнусь. Гермиона уловила это краем уха. Сдержанно. Но честно. И даже… по-своему уважительно.       Теодор Нотт, тем временем, общался с Джинни. — Я не спасал твоего брата, — проговорил он, тихо, но твёрдо. — Я просто оказался рядом. — Всё равно, спасибо, — ответила Джинни. — Не за что. Я не герой. Просто не люблю, когда люди умирают рядом со мной. Он произнёс это уже без твёрдости в голосе, а с какой-то отстранённой задумчивостью. Потом, почти шёпотом, добавил: — …не снова.       Джинни чуть нахмурилась, но промолчала. Теодор бросил на неё взгляд, в котором не было ни злости, ни насмешки, скорее усталость. Его глаза, обрамлённые легкими тенями, будто говорили о том, что он уже испытал множество разочарований, и каждая новая встреча лишь добавляла тяжести в его сердце. В этом взгляде читалась история, полная неудач и разочарований, и казалось, что он больше не ждал ничего хорошего, лишь смиренно принимал тот факт, что жизнь иногда бывает слишком жестокой и несправедливой. — Знаешь, ты не самая противная из Уизли, — сказал он, с лёгкой полуулыбкой. — А ты не самый мрачный из слизеринцев, — парировала Джинни, прищурившись. Он хмыкнул. — С тобой местами даже приятно работать. Рыжеволосая фыркнула, не отрываясь от ступки. — Местами? Это ты сейчас пытаешься быть галантным? — Я пытаюсь быть честным. — Ты умеешь быть неожиданно адекватным. Временами. Он усмехнулся. — Прогресс. — Не обольщайся, Нотт. Я всё ещё могу поджечь тебе мантию, если начнёшь умничать. — Если ты решишь импровизировать с зельем, я успею сварить антидот и выпить чай до того, как всё пойдёт прахом. Так и знай. Они обменялись взглядами — острыми, но с искрой. Никакой дружбы. Но и никакой вражды. — Постарайтесь больше не попадать в передряги. У меня лимит на спасение Уизли. Гермиона, наблюдавшая за диалогом из-за котла, почувствовала, как внутри что-то дрогнуло.

Интересно, сколько таких «не снова» он уже пережил?

      Симус, тем временем, спорил с Пэнси. — Я просто говорю, что если добавить чуть больше листьев мандрагоры… — А я просто говорю, что если ты ещё раз дотронешься до моего котла, я вылью его содержимое тебе на голову, — изрекла слизеринка, не повышая голоса. — Всё, я официально объявляю Пэнси Паркинсон Верховной Ведьмой этого котла, — произнёс Симус с преувеличенной торжественностью. Он сделал подчеркнуто карикатурный поклон, снял воображаемую шляпу и прижал её к груди, как будто стоял перед королевой. Черноволосая даже не моргнула. — Верховная ведьма благодарит за признание. Теперь прочь с глаз. А то она прекрасно помнит, о таланах своего придворного. О талантах взрывать всё подряд.       Гермиона вернулась к своему зелью, сдерживая улыбку. Девушка стояла, помешивая его. Ровно восемь оборотов против часовой стрелки. Аромат, исходивший от зелья, стал более густым и насыщенным, наполняя кабинет волшебством и обещанием чего-то удивительного. — То есть ты против поговорить со мной, но не против подслушивать чужие разговоры? — решил уточнить он, мягко, без упрёка. — Я-то всё вижу. Гермиона прищурилась, но не ответила ему. Блейз, не дождавшись её реакции, аккуратно засыпал в котёл следующий ингредиент: порошок из корня лунника. Точно, без лишнего движения. Снова оборот, ещё один. Зелье было готово.       Слизнорт, судя по всему, был впечатлён их работой, когда подошел к котлу в конце занятия. — Мерлинова борода, — воскликнул он, заглядывая внутрь. — Это великолепно. Почти идеально. Он повернулся к Гарри и Драко, глаза профессора сияли от восторга. — Но вот это… это шедевр, — заявил он, указывая на их котёл. — Победа Поттера и Малфоя! Гермиона почувствовала лёгкое разочарование. Блейз — нет. — Почти победа — это тоже результат, — сказал он, собирая свои вещи. — Особенно если ты варишь не ради воображаемого кубка. Он встал, и уже уходя, бросил через плечо: — Если бы судили по точности, а не по эффекту, ты бы выиграла, — подытожил он спокойно, без злости, без желания уколоть. Просто констатация. После этих слов парень скользнул, как тень, как дым, как мысль, за своими вещами. Движения плавные, отточенные, будто он сам был частью зелья, которое только что завершилось. На выходе из кабинета он кивнул ей. Неброско. Почти мимолётно. Но в этом кивке было больше признания, чем в любой похвале.       Студенты шумно собирали вещи, кто-то обсуждал, у кого что не получилось, кто-то уже бежал к выходу. Гарри перекинул сумку через плечо, бросил взгляд на Джинни, всё ещё сидящую за столом. — Пошли, Гермиона, — позвал Гарри. — Я слышал, на обед сегодня что-то, что ты не сможешь раскритиковать. — Сомневаюсь, — фыркнула она, но всё же пошла с ним. Они вышли, дверь за ними закрылась. В кабинете стало тихо. Остались только двое. Тео застёгивал сумку. Джинни медлила, будто не спешила возвращаться в обычный ритм. Он не смотрел на неё. — Ты сказал, что уже кого-то терял, — тихо произнесла девушка. Он не ответил сразу. Поставил флакон с остатками зелья на край стола. Повернул его, как будто искал правильный угол. — Да. — Это связано с магией? Он кивнул. Почти незаметно. — С тёмным артефактом. — Несчастный случай? Он замер. Сглотнул. Пальцы на флаконе остановились. — Он был создан слишком сложным. Слишком… амбициозным. — Кем? Он посмотрел на неё. Впервые прямо. — Моим отцом. Сказал — и будто сразу пожалел. Осёкся. Отвёл взгляд. — Я не должен был… — начал он, но не закончил. — Ты не обязан ничего говорить, — сказала Джинни. Голос был негромким, но твёрдым. Он кивнул. Снова. Как будто это был единственный способ остаться в себе. — Отец неправильно применил то, хранил у себя в «мастерской». Ей хватило буквально одного прикосновения. — И? — И теперь я храню разве что воспоминания о ней… О… моей маме… Он взял сумку. Повернулся к двери. — Не болтай об этом особо. Это не… для обсуждения. Джинни просто кивнула в ответ.

***

      В коридоре, у входа в Большой зал, Гарри и Гермиона стояли у стены, переговариваясь. — Что-то она долго, — изрёк парень, глядя на дверь. Девушка не могла не согласиться. Джинни подошла к ним. Лицо спокойное, но в её карих глазах дрожало что-то неуловимое. Девушка, как будто нервно, перебирала заплетённые в косу волосы. — Всё нормально? — спросил Гарри. Она кивнула. Потом сказала, почти отстранённо: — Как бы это не звучало… я думаю, я нашла «третью переменную». — Что? — Нотт потерял маму из-за артефакта. Из-за своего отца… Они замолчали. Джинни смотрела в сторону, как будто всё ещё была там: в кабинете, в тишине, где один человек на секунду позволил себе быть настоящим. — Но об этом явно не было бы правильно распространяться. Гермиона медленно выдохнула. И вдруг осознала: — Так вот что он имел в виду… на уроке. Когда сказал, что не хочет терять кого-то снова.

***

      Обед в Большом зале тянулся вяло. Всё было как-то приглушённо: ложки звенели по тарелкам, кто-то шептался, но в целом царила редкая для этого замка тишина. Люди ели, не торопясь, будто старались не потревожить воздух. Гарри ковырял вилкой картофель, не глядя на него. Гермиона сидела с прямой спиной, но взгляд её был рассеян. Джинни молча жевала, уставившись куда-то в пространство между столами. После недавнего разговора у всех троих будто выгорели слова, остались только мысли, тяжёлые, неоформленные, как дым после заклинания. — Я не понимаю, почему вы грустите. Сегодня же на десерт тыквенный пирог, — обратился к троице кто-то с другого конца стола, возможно, первокурсник. Голос прозвучал бодро, почти неуместно. — Ага, — отозвалась Джинни, не глядя. — Звучит… аппетитно. Гарри слабо кивнул и поправил очки. Гермиона мельком взглянула наверх, наблюдая, как свечи парят под потолком, медленно покачиваясь в воздухе. Они казались ей странно отстранёнными — как мысли, которые не хотят приземляться. И тут движение.       По столу, от самого края, словно по цепочке, передавалось что-то: свёрток, письмо, украшенное так ярко, что оно казалось чужеродным среди тусклых тарелок и серых салфеток. Оно прошло через руки Парвати, потом через кого-то из младших, и наконец оказалось перед Гермионой. — Эм… это вам, — сказала девочка с косичками, немного смущённо, но с любопытством. — Оно как будто… само знает, куда идти. Там написано, что для вас троих. Я просто передала. Она пожала плечами, будто извиняясь за странность происходящего, и вернулась к своей тарелке.       Гермиона взяла письмо. Оно было завязано на ленточку цвета фуксии, с блёстками, которые осыпались на её пальцы. Каждая буква на конверте была выведена в разном цвете, словно радуга решила поиграть в каллиграфию. На обратной стороне конверта был нарисован крошечный лунный цветок — не просто нарисован, а зачарован: лепестки медленно раскрывались и закрывались, будто дышали. В углу — крошечный силуэт гиппогрифа, вырезанный из серебряной бумаги и приклеенный с явной любовью. — Это точно Луна, — пробормотала Гермиона. Джинни тут же наклонилась ближе, заглядывая через плечо. Гарри поправил очки и нахмурился. — Я её сегодня вообще не видел, — сказал он, тихо. Он медленно осмотрел Большой зал, внимательно, будто что-то выискивал. Задержал взгляд на столе Когтеврана, потом на дверях. Плечи его чуть напряглись. — Девчонки… её и сейчас здесь нет.       Джинни сглотнула. Гермиона, всё ещё держа письмо, медленно накрутила на палец один из своих кудрявых локонов — жест, который она практиковала только в моменты тревоги. Гарри нахмурился сильнее, и в его зелёных глазах блеснул страх, тот самый, который он уже начал забывать, но который, как оказалось, никуда не делся. Гриффиндорка медленно развязала ленточку. Письмо оказалось длинным, написанным аккуратным, но слегка пляшущим почерком. Интересная особенность конверта с разноцветными буквами повторялась и здесь. Слова на пергаменте будто звучали сами, как голос Полумны: тихий, немного отстранённый, но искренний. Гермиона прочитала вслух — шёпотом, почти на выдохе, так, чтобы слышали только они трое. «Дорогие Гарри, Гермиона и Джинни, ♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡       Вы мои самые близкие друзья! Я не уверена, что письмо — это лучший способ начать всё это. Однако… уже как есть. Наверное, это просто мой способ перестать избегать этого диалога. Перестать бояться реакции. Потому что всё-таки — это нужно сделать. Мне нужно рассказать вам кое-что важное. А так как вы мои любимые и самые настоящие друзья, я надеюсь, что именно вы сможете меня понять. Сегодня я не пришла на обед не потому что что-то случилось, а потому что мне стало немного неловко. Я представила, как вы читаете это письмо, периодически поглядывая на меня за столом — так, как умеете только вы: чрезмерно внимательно. Знаете… это немного пугает. Мне кажется, если бы я всё же оказалась в такой сцене, мне бы захотелось исчезнуть в шляпе с крыльями..... Пожалуйста, не волнуйтесь. Со мной всё в порядке. Правда. Просто есть вещи, которые не помещаются в голове, если их не разделить. И я хочу попробовать это сделать. Если вам интересно… если я правда могу вам доверять (а я думаю, что могу), …то приходите сегодня к Визжащей хижине в восемь вечера. Только не заходите внутрь, там рядом, за ней, есть место, где растёт серебристый мох. Иногда там появляются следы ишаков. При наступлении темноты и убывающей луны, когда она ещё видна, но уже почти прозрачна — мох начнёт светиться и покажет дорожку. Я думаю, вы найдёте меня. Я буду собирать полынь. Мне она нужна. Я буду вас очень ждать. ♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡ Луна» Письмо лежало на столе, как нечто живое. Гермиона опустила взгляд на последнюю строчку. «Я буду вас очень ждать.»       В этот момент письмо слегка дрогнуло. Сначала это был едва заметный трепет, будто по пергаменту прошёлся ветер. Затем последовала вспышка. Она не была яркой или устрашающей, скорее напоминала момент, когда кто-то щёлкает пальцами и вызывает фейерверк из бабочек. Из письма вырвалось множество крошечных бумажных фигурок: сердечки, звёзды, лунные серпы и миниатюрные шляпы с крыльями. Они закружились в воздухе, издавая тонкий, почти музыкальный шёпот. Некоторые вспыхнули, как конфетти, и исчезли, в то время как другие мягко опустились на плечи троицы. Люди за соседними столами начали оборачиваться, чтобы понять, что произошло. Одна из фигурок — маленькая сова из пергамента — приземлилась на край чашки с чаем и уставилась на Джинни. Девушка моргнула, а затем хмыкнула. — Ну конечно, — тихо произнесла она. — Это в её стиле. Гермиона не ответила. Она наблюдала, как один из лунных серпов завис в воздухе, слегка светясь, а затем медленно исчез, оставив за собой аромат полыни. — Это было… мило, — наконец сказала она. — И немного странно. — Странно — это её способ сказать «я вас люблю», — отозвалась Джинни. Гермиона кивнула. Сердечко упало ей на колени. Гарри сидел сбоку, сжав кулаки на коленях. — Она звучит… — начал он, но голос быстро стих. — Как всегда интригующе, — продолжила фразу Гермиона, не поднимая глаз. — И если мы не придём — она решит, что была права. Что лучше молчать. — Значит идём, — сказала Гермиона. — Конечно. — Но всё же, вопрос не в том, пойдём ли мы на эту встречу, — пробормотала Джинни. — А в том, готовы ли мы услышать то что она хочет сказать. На секунду все трое замолчали.       Вокруг продолжался обед: кто-то смеялся, кто-то просил передать соль, кто-то спорил о домашнем задании. Но их маленький остров за столом был отделён тишиной, тревогой и ожиданием. Гарри посмотрел на Гермиону, потом на Джинни. — Восемь вечера. Визжащая хижина. Он выдохнул. — Значит, у нас есть время… чтобы собраться. Гермиона кивнула, но внутри уже знала: собраться не получится. Можно только идти.       Оставшиеся уроки тянулись мучительно долго. По их окончанию Гарри и Джинни ушли на тренировку. На поле они не говорили о письме, но каждый бросок, каждый вираж был чуть резче, чем обычно. Гарри ловил снитч с такой сосредоточенностью, будто хотел поймать не шар, а ответы. Джинни метала мяч с точностью, в которой прослеживалась тревога.       Гермиона же пошла в библиотеку. Она пыталась читать: сначала сделать домашнее задание, потом просто что-то, чтобы отвлечься. Но страницы сливались, буквы дрожали, как будто сами знали, что её мысли не здесь. Она сидела у окна, наблюдая, как свет медленно меняется, как день переходит в вечер. Время казалось вязким, как зелье, которое не хочет закипать.       В 19:30 они встретились у входа в Хогвартс. Никто не опоздал. Никто не сказал «привет». Просто взгляды, кивок, и шаг вперёд.       Путь к Визжащей хижине был знакомым, но сегодня он казался другим. Трава шуршала под ногами, воздух был прохладным, и в нём витала та самая тишина, которая бывает перед разговором, меняющим всё.       Когда они подошли, Луна уже была там. Она стояла спиной к ним, в лёгком плаще с какими-то перьями на вороте, её светлые волосы рассыпались по плечам. Коктевранка разговаривала с цветами тихо, почти нараспев. Друзья не слышали её слов, но видели, как она наклоняется, касается лепестков, будто извиняется перед ними. — Фух… Луна, с тобой всё в порядке, — выдохнула Джинни первой, с искренним облегчением. — Ты сама читала, что ты пишешь? — добавил Гарри, с тревогой, но без упрёка. — Мы уже думали, придётся за тебя выкуп платить. Луна медленно повернулась. Её лицо было спокойным, но серебристые глаза озарились светом. Она улыбнулась широко, по-настоящему. — Ребята! Я так рада, что вы пришли! Она шагнула вперёд и обняла их всех сразу: крепко, тепло, с каким-то почти детским восторгом. Пока никто не успел ничего сказать, она взмахнула палочкой. На земле рядом с ними появился плед — странный, сшитый из десятков лоскутков: один с летающими чайниками, другой с фрагментом карты звёздного неба, третий с вышитым гиппогрифом в тапочках четвёртый со странными пуговичками с крыльями. Рядом материализовалась корзинка: тыквенный сок, сливочное пиво, пирожки, прозрачные светящиеся шарики и термос с надписью «не кипятить, он уже кипит». Весь этот набор явно был подготовлен заранее и просто дожидался своего часа. — Присаживайтесь, пожалуйста, — сказала Луна. — Ого… пикник? — усмехнулась Джинни. — Мы не ожидали. — Я подумала, что разговоры лучше идут, когда ноги тёплые, — ответила Луна. Они осторожно сели. Пару минут никто не говорил. Тишина была не неловкой — скорее, бережной. — Ну… — первой подала голос Джинни. — Как ты? Как прошло лето? — Я собирала шептун-траву. Она растёт только там, где никто не спорит. Очень редкая. Но мне понравилось. Она шепчет, если её не перебивать. Гарри усмехнулся. — Ты всё время проводила дома? С отцом? — Конечно. Мы переписывались с редакцией «Придиры». Я очень хотела опубликовать статью о том, что гоблины — это просто переодетые барсуки. Но потом папа пришёл к выводу, что гоблины — это не барсуки. А, возможно, хомяки. Они рассмеялись. И в этом смехе было облегчение. — А вы как? — спросила Луна. — После всего? — Потихоньку привыкаем, — сказал Гарри. — Словно учимся жить заново, — повторила Гермиона, чуть тише. Луна кивнула. Её взгляд был направлен на хижину, но казалось, она смотрела сквозь неё. — Я встречаюсь с Блейзом, — сказала она вдруг. Тишина снова легла между ними. Но теперь она была другой, не тревожной, а внимательной. Как будто сам вечер прислушался. — Забини? — переспросила Джинни, слегка приподняв бровь. Луна кивнула, совершенно спокойно. — Да. Гарри выглядел так, будто ему предложили сыграть в квиддич с троллем. — Ты серьёзно? И сколько уже? В его голосе не было упрёка — только искреннее изумление, как будто он пытался сопоставить две несовместимые картинки. Полумна выдержала его взгляд. — Чуть больше месяца, — сказала она. — Наверное. — Как всё это началось? — абсолютно непонимающим тоном спросила Джинни. Полумна посмотрела на них. На Гермиону, на Джинни, на Гарри. И, чуть опустив плечи, сказала: — Ну… слушайте. И приближающаяся ночь, казалось, наклонилась ближе.