Полумна Лавгуд

Малфой-мэнор, зима 1998

      Подвал выглядел холодным и угрюмым, словно сам по себе был свидетелем многих тёмных историй, которые здесь происходили. Свет, который пробивался через решётку под потолком, был не солнечным, а серым, словно сам день не хотел быть ярким и полным жизни. Пространство не было тесным, но каменная кладка внушала ощущение полной изоляции. Воздух был пыльным, металлическим и, кажется, содержал в себе нечто древнее, возможно, магию, которая когда-то обитала здесь, но сейчас лишь дремала, ожидая своего часа, когда её снова пробудят.       Луна сидела на полу, поджав ноги, рядом с Олливандером, в их камере царила тишина, нарушаемая лишь их тихими голосами. Они переговаривались шёпотом, словно боялись, что даже самые незначительные звуки могут привлечь нежелательное внимание. Темы их разговора вращались вокруг палочек, побега и шансов на успех. Он старался убедить её быть осторожной, не выделяться и не говорить лишнего, подчеркивая важность каждой детали. Она кивала, улыбалась, но в её глазах не было страха, только задумчивое выражение, полное размышлений о том, что ждёт их впереди и как они смогут справиться с тем, что им предстоит.       — Вы знаете, — сказала она однажды, глядя на потолок, — если долго смотреть на решётку, она начинает напоминать карту. Только не звёздную, а человеческую. Там, где пересекаются линии — это встречи. А там, где пусто — одиночество. Олливандер не ответил. Но Луна не него не обиделась. Она просто продолжала смотреть.

***

      Первые дни их никто не посещал. Потом Драко. Он заходил молча, тихо. Подходил к маленькому облезлому столику в углу, который был единственным предметом в камере, напоминающим о нормальной жизни, и ставил на него кувшин с водой, тарелку с хлебом, иногда миску с похлёбкой. Обычно еду приносили эльфы — бесшумно, без лиц, оставляли на полу и исчезали. Драко всегда ставил на столик. Даже самую простую воду. Но в некоторые дни он приносил другое. Однажды — серебряный сосуд с тусклым узором, который слабо светился по краям, сохраняя тепло. Луна взяла его в руки, открыла крышку — и по камере разлился запах мелиссы, ромашки и мёда. Горячий чай. Рядом на столике появился узелок с едой: несколько пирожков с мясом, ещё дымящиеся, с хрустящей корочкой. После слизеринец аккуратно сложил рядом два мягких, шерстяных одеяла, слегка пахнущих лавандой. Парень, естественно, не обязан был это делать, но, по-видимому, он сам хотел проявить какое-то участие. Казалось, что своим присутствием Драко стремился сделать происходящее менее страшным, осторожно сглаживая самые резкие углы, делая тьму чуть менее гнетущей. Иногда он говорил. — Всё будет нормально. Он не смотрел на них, его взгляд постоянно был устремлен вдаль, как будто он искал что-то, что было недоступно для них… Но Луна чувствовала: он хотел, чтобы они чувствовали себя живыми.       Затем появилась Пэнси, и её появление всегда привлекало внимание. Порой она приходила одна, наслаждаясь моментами уединения, а иногда и с Теодором Ноттом, который, казалось, всегда был рядом, готовый поддержать разговор. Пэнси с любопытством смотрела на Луну, её свет казался когтевранке загадочным. Они обменивались легкими фразами о погоде, обсуждали книги, которые читали, и делились мыслями о том, как странно пахнет подвал, создавая атмосферу непринужденности. Луне Пэнси понравилась, но она не была уверена, что это чувство взаимно, что заставляло её иногда задумываться о том, как она воспринимается со стороны.       А потом пришёл Блейз. Он появился неожиданно. Сначала просто заглядывал. Потом начал приходить чаще. — У тебя над головой два мозгошмыга, — сказала Луна при одной из первых встреч. Он приподнял бровь. — Извини, что? — Мозгошмыги. Они размягчают мозг. Не навсегда. Только если их не оттолкнуть. Ты как будто ещё не решил, что думаешь. Они мешают принять правильное решение. Но ты можешь их прогнать. Она задумалась. — Знаешь, я заметила, что над Беллатрисой иногда кружит самый большой рой. Может, поэтому она такая злая. Или просто запутавшаяся. Может поэтому она так фанатично отстаивает идеи того, что в Ордене принято считать злом. Он не засмеялся. Не закатил глаза. Не назвал её сумасшедшей. — А как они выглядят? — спросил он. — Как мушки. Только их видно либо в специальных очках, либо если ты уже однажды их заметил. Они не кусаются. Но они задают слишком много вопросов. Он кивнул. — Интересно. И это было правдой. Он слушал. Не из вежливости, а из любопытства. И Луна это почувствовала. Тепло начало разливаться где-то в груди, и девушка не стала его прятать.

***

      Однажды вечером Олливандер заговорил громче обычного. — Мисс Лавгуд, — сказал он, и голос его был сухим, как старая бумага, — вы когда-нибудь задумывались о том, что самые сильные обереги не создаются магией? Она подняла голову. Впервые за долгое время в глазах старика мелькнуло что-то живое. — Какие же? — спросила она. Волшебник медленно поднял руку и провёл пальцем по стене. Сначала линия. Потом ещё одна. Он рисовал. Не палочкой, не заклинанием, а просто ногтем. — В молодости я много путешествовал, — сказал он, не отрываясь от камня. — Искал редкие породы дерева для палочек, обменивался знаниями с мастерами из других стран. Однажды я попал в школу, о которой тогда мало говорили. Называется она «Колдовстворец». Луна следила за его руками. Они двигались медленно, но уверенно. На стене появлялся круг — неровный, но узнаваемый. — Их ученики не колдуют, как мы. Они почитают природу, камни, воду. Считают, что магия живёт в земле, а не в палочке. Говорят, их школа старше Хогвартса. В тот год я подружился с их преподавателем. Он верил, что обереги хранят память. Что если вложить в предмет свою боль, надежду, страх — он станет живым. Тогда у них в школе были проблемы достаточно серьёзные, о которых принято молчать в наши дни, он протянул мне пуговицу. Маленькую, резную. Сказал, что раньше её пришивали на ворота, чтобы отогнать нечисть и сглаз. Он достал из кармана маленький серый камень с неровным отверстием посередине. — А я поделился с ним похожей вещицей. Сквозной камень, промытый водой. Через него можно увидеть правду. Распознать иллюзию. Защититься от чужого глаза. — А пуговица? — спросила когтевранка. — Что стало с ней? Олливандер пожал плечами и усмехнулся. — Я потерял её в тот же год. Но её форма осталась в памяти. Старик снова повернулся к стене. Провёл пальцем по кругу. — Круглая. С четырьмя дырочками — как стороны света. По краю узор. Тонкий, завитой, похожий на ветер. Луна смотрела на его руку. На круг. На его пальцы, которые всё ещё держали камень. — Можно? — спросила она. Он кивнул. Она взяла острый камешек с пола, подошла к стене и начала выцарапывать. Четыре дырочки. Потом круг, соединивший их. Но когда девушка закончила, пуговица на стене казалась пустой, правильной и обычной. — Чего-то не хватает, — сказала она вслух. Олливандер не ответил. Смотрел на неё, ожидая.       Когтевранка поднесла камешек к стене и начала рисовать крылья. Длинные, чуть асимметричные, с заострёнными концами. Луна не знала, почему они появились. Просто чувствовала: пуговица должна быть не просто круглой — она должна быть способной лететь. Даже если нарисована в таком месте. Когда девушка закончила, отступила на шаг и посмотрела. Пуговица с крыльями смотрела на неё со стены. Неровная. Несовершенная. Настоящая. — Теперь она здесь, — сказала она. — И теперь защищает нас. Олливандер долго молчал. Потом медленно кивнул.

***

      На следующий день Драко пришёл с едой. Остановился, заметил рисунок. Смотрел на него дольше, чем на Луну. — Что это? — спросил слизеринец. — Оберег, — ответила девушка. — Пугалка. От нечисти и сглаза. Он хмыкнул, но не убрал взгляда. — И работает? — Ну, рядом с тобой сегодня меньше нарглов... Драко не ответил. Поставил еду и ушёл. Но перед уходом снова взглянул на рисунок. На крылья.

***

      Через несколько дней пришла Пэнси. — Это что? — спросила она с порога, кивнув на стену. — Пуговица с крыльями, — ответила Луна, не открывая глаз. — И что она делает? — Защищает. Напоминает, что даже в клетке можно лететь. Слизеринка фыркнула. — Наивно. Но когда уходила, задержалась у стены на мгновение. Посмотрела на пуговицу. Потом ушла, не сказав ни слова.

***

      Теодор появился с Блейзом. Первым рисунок заметил Нотт. — Ты теперь художница, Лавгуд? — Это защита, — спокойно ответила Полумна. Тео хмыкнул, открыл рот, чтобы пошутить, но Блейз опередил его. — Кто нарисовал? — спросил он. Не насмешливо, а с любопытством. — Мы оба, — ответила девушка. — Но идея принадлежит Олливандеру. И его другу из другой школы. Блейз подошёл ближе. Провёл пальцем по выцарапанным линиям — осторожно, почти невесомо. Потом повернулся к Олливандеру. — Расскажете? Старик поднял голову. Смотрел на парня долго, оценивающе. — Зачем это вам? — Не знаю, — честно ответил Блейз. — Может, потому что я тоже хочу, чтобы эта стена не была просто стеной. Олливандер помолчал. Потом начал рассказывать. О школе в северных лесах. О старой магии. О пуговице, которая стала оберегом. О том, как Луна добавила крылья. Блейз слушал. Не перебивал. Не шутил. Просто слушал. — Я думаю, — сказал он, когда мастер палочек закончил, — это самая странная история, которую я слышал в этом подвале. —Согласен. — Подытожил Теодор. — А вы видели много странных историй? — спросила Луна. — Достаточно. — Он улыбнулся. — Но эта — лучшая.

***

      Блейз стал приходить чаще. Он приносил книги. Разные. Сказки, хроники, даже алхимические трактаты. Луна просила только один раз. Одну сказку Барда Бидля. Все остальные он приносил сам. Слизеринец часто читал ей перед сном. Однажды парень закрыл книгу, видя, что его слушательница уже начала засыпать: — Спасибо, Блейз, — сонно пробормотала девушка. — Ложись, я посижу здесь, пока ты не уснешь, — сказал Забини. Пару раз она просыпалась, но он всё ещё был там. Не касался её. Просто сидел. Смотрел в окно, будто охранял её сон.

Это не было пленом. Это было что-то другое. Что-то, что начиналось.

      Когда егеря поймали Гарри, Рона и Гермиону и привели их в Малфой-мэнор, всё стало ощущаться слишком резким, все углы снова заострились.

      Бой. Крики. Свет. Хаос.

      Луна выбралась. Они все выбрались. Все, кроме Добби. И первое, что она подумала: они больше не будут общаться с Блейзом. Это было временно. Это всё же был просто плен. Но как бы ни так…

Видимо, между ними действительно зарождалось что-то большее.

***

Коттедж «Ракушка», утро после побега

      Полумна сидела у окна, завернувшись в плед, который пах солью и ромашкой. Море шумело вдалеке не громко, но настойчиво, как будто напоминало: ты жива. В комнате было тепло. Гермиона спала на диване, Рон на полу, Гарри в кресле у стены, с палочкой в руке даже во сне. А Луна не могла уснуть. Не из-за страха. А от тишины. Она смотрела на бумагу перед собой. Пожелтевший лист, найденный в ящике у Билла. Перо, чернила, и мысль, которая не отпускала: он должен знать, что она в порядке. Когтевранке казалось, что слизеринец хотел бы это знать. Она нарисовала пуговичку. Ту самую, с крылышками. Небольшую, почти детскую, но узнаваемую.И решила больше ничего не писать, вдруг перехватят, тогда они все могут пострадать. Она также не подписала письмо. Он бы узнал. Если увидит — поймёт. Девушка сложила лист, аккуратно, как будто это было что-то живое. Потом долго смотрела на него. Не решалась.       Собравшись с силами, она подошла к Флёр, попросила сову. Француженка не спросила кому. Просто кивнула. Письмо улетело. Луна смотрела, как оно исчезает в небе, и впервые за всё время почувствовала: что-то осталось там, в подвале. Это не было ни страхом, ни болью, которые так долго терзали её душу. Это была связь — невидимая нить, связывающая её с тем местом и теми чувствами, которые она думала, что оставила позади.

***

Коттедж «Ракушка», вечер после ухода Золотого трио

      Вечер был тягучим, как мед. После ухода Золотого трио дом будто замер в ожидании чего-то, что никто не называл вслух. Луна сидела на полу своей комнаты, среди книг, перьев и странных камней, которые, по её же словам, «помогают думать». Сова прилетела без предупреждения. Серая, почти незаметная, как тень. Она не постучала. Просто появилась, словно знала дорогу, несмотря на Фиделиус, несмотря на все охранные чары. Луна взяла письмо. Без подписи. « Я не прошу многого. Просто увидеть тебя. На минуту хотя бы. Сними границу аппарации. Только для своей комнаты. С 21:00 до 21:05. Я не причиню вреда.» Она не ответила. Не написала ни слова. Просто сидела, глядя на письмо, как будто оно само подскажет, что делать. И в 20:59 она встала. Подошла к окну. Провела палочкой по стеклу, будто рисуя невидимую дверь. И прошептала: — Anti-apparationem praesidium Blaze Zabini removere. Границы дрогнули. На пять минут, только для него. В 21:01 — хлопок. Аппарация. Шумная, резкая, как удар сердца. Он стоял в её комнате. Настоящий. Уставший. Но живой. — Ты правда… — начал он, но не успел. На шум прибежали Билл и Флёр. Билл был с палочкой наготове, глаза, как у охотника. — Назад! — рявкнул он. — Луна, осторожно. Это же пожиратель. Это же… — Я ему доверяю, — сказала Луна. Просто. Искренне. И с такой уверенностью, что Билл замер. Флёр коснулась его плеча. — Билл… люди меняются. Может, он пришёл не за ней. А ради неё. Билл не ответил. Смотрел на Блейза, потом на Луну. Потом снова на Блейза. — Пойдём, — сказал он. — Поговорим. Лично. Они ушли в другую комнату. Луна не слышала, что они говорили. Но знала: что-то поменялось. После этого Блейз начал поставлять информацию. О передвижениях. О планах. О людях. Для Ордена. Флёр доверилась сразу. Билл — нет. Но потом признал: — Я был неправ. Он не просто пришёл. Он выбрал. Луна не спрашивала, что именно он выбрал. Она просто знала: он пришёл. И остался.

***

Хогвартс, возвращение

      Хогвартс был другим. Не домом. Не крепостью. Скорее клеткой, в которой стены шептали чужие заклинания. Луна вернулась сюда не сразу. Но когда вернулась, он уже был там. Блейз. Словно знал, что она появится. Словно ждал. Он не подошёл сразу. Не сказал: «Я рад, что ты здесь». Но продолжал поставлять информацию. Даже когда она уже не была в «Ракушке». Даже когда никто не просил. Он просто продолжал.       А в Хогвартсе он защищал её. Не явно. Не так, чтобы Амикус мог ткнуть пальцем и сказать: «Ты за неё?» Но достаточно, чтобы Луна не пострадала.       Когда Амикус пытался назначить ей наказание, то Блейз подсовывал другие имена. Когда Алекта грозилась «показать ей, как работает дисциплина» — Блейз подстраивал, чтобы её не было в списках. Он не был героем. Он был тихим щитом. А между этим они проводили время вместе. В библиотеке, где Луна искала книги, которых уже не было. В заброшенных коридорах, где Блейз любил проводить время, глядя в потолок и размышляя о своём. В тишине, где слова были лишними. Они не называли это дружбой. Не называли это чем-то большим. Но это было. И каждый раз, когда она смотрела на него, она знала: он всё ещё выбирает.

***

Лето после победы

      После победы все разъехались. Люди. Планы. Страхи. Но письма остались. Луна писала из дома, где стены снова пахли шалфеем и сушёными цветами. Блейз откуда-то, где было слишком много тишины и слишком мало смысла.       Они не были обязаны это делать. Никто не просил их. Никто не угрожал. Но несмотря на это, они продолжали писать, словно слова, которые они обменивались, были единственной нитью, связывающей их с воспоминаниями и друг с другом. Письма были необычными. Немного о погоде, о том, как дождь стучал по крыше, и о том, как солнце пробивалось сквозь облака. Чуть-чуть о снах, о том, как ночные видения порой уводили их в другие миры. Немного — о том, что невозможно произнести вслух, о том, что прочно пряталось в их сердцах, не позволяя выйти на свет.       И в каждом, на полях, в углу, между строк находилась пуговка. Нарисованная. Порой неровно, словно рука дрожала при создании этого символа. Порой с тенью, создавая иллюзию глубины. Порой просто точка с четырьмя дырочками, которая казалась такой простой, но в то же время имела глубокий смысл. Но она была. Как знак. Как память. Как выбор.

***

Дом Лавгудов, начало августа.

      Луна сидела на скрипящих качелях, сделанных из старых мётел. Вокруг сад, полный странных растений, некоторые из которых шевелились даже в безветрие. Воздух был густым от запахов: мха, мяты, чего-то, что, возможно, было разумным. Хлопок. Аппарация.       Блейз появился у ворот. Он снова не знал точного места. Но представил человека. И каким-то образом снова получилось. Как будто их связь была магией, которую не учили в школе. Луна встала, пошла навстречу. Он выглядел элегантно, как всегда: тёмная рубашка, брюки, аккуратные ботинки. Но в глазах лёгкая паника. Как будто он не был уверен, что его пустят. — Мой отец считает, что ты — воплощение древнего духа луговой совы, — сказала Луна, мечтательно, без упрёка. Блейз моргнул. — Это… неожиданно. Они оба тихо рассмеялись. — Пойдём, — сказала Луна. — Папа дома. Он любит гостей. Особенно тех, кто не отрицает существование мозгошмыгов.       Гостиная была одновременно уютной и тревожно хаотичной. На стенах висели карты, на которых двигались точки — потенциальные места скопления каких-то очередных насекомых, понятных только Лавгудам. В углу стоял шкаф, из которого доносилось тихое бормотание. Ксенофилиус уверял, что это «архив разумных грибов». Блейз старался вести себя спокойно. Он сел в кресло вальяжно, но с осторожностью. Старался не касаться ничего, что могло зашипеть, заговорить или начать петь. В его взгляде уверенность, но с оттенком тревоги.       Ксенофилиус встретил его радостно. Предложил чай на настое корней, которые поют при луне, и пирог с лепестками, «помогающими видеть правду». — Чай? — спросил он, и на столе появились три чашки и баночка с вареньем, подозрительно переливающимся фиолетовым. — Спасибо, — сказал Блейз уважительно. — Это из корня лопуха и песков лунной лилии, — пояснил Ксенофилиус. — Очень полезно для очищения ауры. Особенно если вы недавно контактировали с политиками. — Я постараюсь не контактировать, — ответил Блейз. Вкус оказался сладковатым и немного… мыльным. Полумна сидела в кресле напротив, болтая ногами, совершенно спокойная. Как будто всё происходящее — абсолютно нормально. — Папа, Блейз интересуется нарглами, — сказала она. — Прекрасно! — Ксенофилиус оживился. — А вы знали, что нарглы могут менять цвет в зависимости от эмоционального состояния хозяина? — Нет, но это… интересно, — сказал Блейз, не отводя взгляда от чашки. — У вас над головой сейчас зелёный. Это значит, что вы слегка напряжены, но открыты к новым идеям. — Согласен, — кивнул Блейз. — А вы, мистер Забини, верите в то, что любовь — это форма магии, которую Министерство игнорирует? — Я… думаю, что это вполне возможно. Ксенофилиус хлопнул в ладоши. — Прекрасно! Луна, он мне нравится. Луна просияла. — Мне тоже. И Блейз — впервые за весь вечер — искренне улыбнулся.

***

      — Прогуляемся? — предложила Луна. — Конечно. Блейз вышел из дома первым, а Полумна немного задержалась, о чем-то переговариваясь с отцом. — Папа сказал, что ты ему понравился, — сказала она, когда они вышли в сад. — Он сказал, что у тебя «аура цвета вечернего ветра». Это редкость. — Я рад, что не цвета грозы. — Это было бы тревожно.       Они сели на траву. Просто рядом. Смотрели на сад, на качели, на шевелящиеся листья. Они долго молчали. Но не потому что не знали, что сказать. А потому что всё уже было сказано. Парень смотрел на сад, на девушку рядом, на пуговичку, нарисованную на его запястье. И только потом заговорил. — Луна… за всё время нашего знакомства у меня было много времени, чтобы понять одно. Я хотел бы быть рядом. Не как в подвале. Не как в Хогвартсе. Не как в письмах. Просто рядом. Как два человека, которым плевать на всё остальное. Луна посмотрела на него. В её взгляде были память, нежность, свет. — Тогда будь, — сказала она.

И он остался. И он снова её выбрал. И продолжает выбирать.