Пауза

      Гермиона проснулась с ощущением, будто её мозг завернули в шерстяной шарф и забыли развязать. Голова словно набита ватой. Горло пересохло, тело вроде целое, но ощущение, что не на своём месте. Это было похмелье. Организм будто тихо спрашивал: «А зачем ты это делала?» Она смотрела в потолок, и пыталась вспомнить, как они расходились. Луна сказала: «Это было как будто мы все одна песня». Тео, зевая, пробормотал: «Если это реальность, то она слегка под кайфом». Она сама ничего им не ответила. Потому что говорить казалось лишним. Все и так всё поняли. Благо был выходной. Никуда не надо. Можно было бы спать хоть до обеда. Но Гермиона — существо с внутренним будильником и внешней тревожностью. Она не умеет долго лежать, когда проснулась. Даже если очень хочется. Внутри неё вечная спешка.       Сначала в душ. Не быстрый, не бодрящий, а тёплый, почти ленивый. Она стояла под струёй воды, не двигаясь, пока мысли не начали распутываться. Потом полотенце, попытка уложить волосы. Она вышла из ванной комнаты, открыла шкаф. Взяла одну рубашку. Белую. Слишком формально. Взяла другую. Мягкую, серую. Слишком по-домашнему. Потом ту, которую давно не надевала. Потом ту, которую надевала слишком часто. Потом — ничего. Села на край кровати. Встала. Провела пальцем по подоконнику. Зашла обратно в ванную, будто что-то забыла. Посмотрела на часы. Прошло уже сорок минут. И только тогда она выбрала. Не идеальную. Просто ту, в которой можно было выйти. Натянула джинсы. Подошла к спящей Джинни, посмотрела на её лицо, на волосы, растрёпанные по подушке, на дыхание — ровное, упрямо спокойное, и решила: будить — плохая идея. Слишком резкий вход в день. Слишком мало сна. Она накинула кардиган, взяла пустую кружку для подруги и пошла в Большой зал.       Там было почти пусто. Кого-то родители забрали на выходные. Кто-то уже гулял по Хогсмиду. Кто-то просто не хотел видеть утро. Так что людей было немного: всего несколько третьекурсников, пара старшекурсников и преподаватели. Гарри сидел за столом, сгорбившись над тарелкой, как будто его сбросили туда с высоты. Волосы торчали в разные стороны, один глаз ещё не до конца открылся, но тост он уже сжимал в пальцах с такой силой, словно боялся, что его отнимут. Откусил, прожевал медленно, не глядя по сторонам, потом посмотрел на Гермиону с выражением человека, который всё ещё не уверен, что он здесь по-настоящему. — Как спалось? — спросила она, садясь рядом, и скамья под ней чуть качнулась. — Мне приснилось, что слизеринцы реально крутые, — сказал Гарри, и голос его звучал глухо, как из-под воды. — Я проснулся в холодном поту. Потом понял, что это не сон. — Он откусил ещё кусок, пожевал, проглотил. — И снова захотел спать. Гермиона усмехнулась, глядя, на друга. Налила себе кофе, чувствуя, как горячий пар касается лица, и вдруг вспомнила про Джинни. Посмотрела на пустую кружку рядом, на стол с едой, и потянулась за булочкой. Потом за яблоком. Потом за соком. И ещё одной булочкой — на случай, если эта рыжеволосая бестия проснётся голодной и злой.       Когда она вернулась к своему завтраку, двери Большого зала открылись. Они вошли. Все вместе. Блейз, Теодор, Драко, Пэнси. Не в строю, но как-то слаженно, будто между ними всё ещё тянулась невидимая нить. Парни выглядели помято. Под глазами — тени, волосы не уложены, рубашки чуть мятые. Ночь явно была длинной, а утро слишком ярким. Но они шли так, будто направлялись на Министерский приём, а не в столовую после ночи пьяных откровений. Словно кто-то сказал им: «Вы можете быть разбиты, но не растрёпаны». И они приняли это как закон. В каждом чувствовалась привычка — осанка, взгляд, манера держать себя. Что-то, что въелось в кости за годы. Кроме Пэнси. Пэнси не просто держалась — она сияла. На фоне их благородной усталости она выглядела как существо из другого мира. Как будто её утро началось не с кофе, а с подготовки к светскому приёму. Каждый локон лежал идеально. Макияж — безупречен, будто у неё в кармане сидел личный визажист. Осанка не просто прямая, а демонстративная — она не шла, она скользила. И если парни выглядели как герои после битвы, то Пэнси — как королева, которая эту битву выиграла, даже не запачкав и пальца. Она выделялась даже среди своих. Как будто играла в другую игру. И выигрывала. Гермиона смотрела на неё и чувствовала странное, почти незнакомое — лёгкий укол зависти. Не к её платью или макияжу. К тому, как она держит себя. К тому, что даже после ночи, которая вымотала всех, Пэнси умудрялась выглядеть так, будто мир вращается вокруг неё одной.       Гарри вскинул бровь, открыл было рот, но передумал говорить. Гермиона сделала глоток, не сводя с них глаз. Слизеринцы прошли мимо их стола. Молча. Без лишних взглядов. И первые кивнули им.       Завтрак прошёл спокойно. Гарри и Гермиона перебрасывались короткими фразами о чём-то неважном — о погоде, о расписании, о том, что масло сегодня слишком холодное. Разговор тёк вразвалочку, с длинными паузами, будто сами слова ещё не проснулись. Гарри доел, откинулся на спинку скамьи, потянулся так, что хрустнули плечи, и сказал что-то про гостиную. Поднялся, не торопясь, и ушёл, оставив Гермиону одну за столом. Она доела тост, допила кофе, и вдруг вспомнила про книгу, которую давно хотела оценить.       В библиотеке было тихо, как бывает утром, когда никто ещё не начал говорить вслух. Волшебница выбрала не учебник, а что-то полу-литературное с мягкими страницами, которые приятно листать, даже если не читаешь.       Вернувшись в спальню, Гермиона переоделась в что-то более уютное, села на кровать, потом легла, положив книгу на грудь. Девушка то пыталась вникнуть в текст, то просто задумывалась, глядя куда-то между строк. Её состояние оставалось слегка рассеянным: не усталость, не тревога, просто утро, которое ещё не собрало себя в одно целое.       Минут через двадцать Джинни зашевелилась. Не проснулась, а именно зашевелилась. Повернулась, вздохнула, зарылась лицом в подушку, и только потом приподнялась. Волосы, словно она спала в урагане. Лицо помятое, глаза-щёлочки. Настоящее похмельное пробуждение в лучшем его проявлении. Гермиона кивнула в сторону тумбочки. — Я тебе принесла. Поешь хоть. Джинни задержала взгляд на тумбе: кружка с соком, булочка, яблоко, ещё одна булочка. Улыбка появилась сама собой. — Ты святая.

***

      День прошёл в мягкой расфокусировке. Никто никуда не спешил. Джинни ушла в душ, Гермиона осталась одна. Комната была тёплой, воздух неподвижным, как будто сам отдыхал. Она лежала, не думая ни о чём конкретном. Тело удобно устроилось, мысли текли медленно, не задевая друг друга. Свет двигался по стене, как будто проверял, всё ли на месте. Чуть позже Гермиона решила выйти прогуляться. День был ровным, как дыхание, когда не думаешь о нём. Свет ложился на дорожку спокойно, без бликов. Воздух был прохладным, с привкусом сырой земли и чего-то неуловимого.       Невилл стоял у клумбы, в руках перчатки, на лице ясность, не требующая объяснений. — Хороший день, — сказал он. — Да, — ответила она, и они разошлись в разные стороны, не нарушив тишину, а просто слегка её сдвинув.       Гермиона ещё немного походилаь вдоль замковых стен, где тепло только начинало просачиваться в трещины старой кладки. Повернула к озеру, задержалась у старой скамьи, не садясь. Когда стало ясно, что больше не хочется идти, она вернулась в гостиную спокойно, без остаточных мыслей. Там кто-то играл в шахматы, кто-то спорил о зельях, кто-то просто сидел. Гермиона тоже была в числе последних. И думала, что это был хороший день. Ничего не произошло. Но было спокойно. И в этой спокойности что-то важное.

***

      Следующее утро было серым. Не в плане погоды. Серым было ощущение. Как будто кто-то накрыл мир тонкой, тяжёлой тканью, которая не давала свету проникать внутрь. Гермиона сидела у окна, поджав ноги, с книгой в руках. Но не читала. Взгляд скользил по улице, где студенты медленно брели по мокрой траве, будто сами не знали, зачем вышли. Кто-то шёл к полю для квиддича, кто-то возвращался обратно, кто-то просто стоял на месте и смотрел в одну точку. Казалось, все застряли в одном и том же утре, и никто не знал, как из него выбраться. Сквозь полуприкрытую дверь доносился голос Джинни — та что-то говорила про озеро. Они с Гарри хотели побыть вдвоём. Гермиона кивнула, не совсем уверенная, что расслышала правильно. Впрочем, это не имело значения. Книга снова открылась на той же странице. Слова были на месте, но не складывались в смысл. Гриффиндорка перечитывала один абзац, потом другой, возвращалась к началу — и всё равно ничего не оставалось в голове. Писать не хотелось. Мысли были, но они лежали где-то отдельно, как вещи, которые не можешь найти в собственной комнате. Волшебница вышла на улицу. Просто чтобы выйти. Воздух — влажный, тяжёлый. Ветер дул откуда-то сбоку, касался лица.       День тянулся слишком медленно, без событий, без внутреннего отклика. Не грустно. Не тревожно. Пусто. Словно звук выключили, оставив только картинку. Девушка видела людей, но не слышала их. Чувствовала своё тело, но оно было чужим — тяжёлым, ватным, будто всё ещё не проснулась. Она поймала себя на мысли, что ждёт только понедельника. Расписания, занятий, круговорота дел, в котором можно затеряться. Сделать, что сказано, и не думать. «Скорее бы понедельник», — повторила про себя, и в этой фразе было больше надежды, чем во всём остальном дне

***

      Но и тут не повезло. Неделя тянулась — не мучительно, не тяжело, просто скучно, как будто кто-то нарочно замедлил время. Всё двигалось по одному и тому же маршруту, без отклонений, без неожиданностей. Каждый день был копией предыдущего, и никто не собирался сворачивать.       Гермиона отвечала преподавателям на автомате, и голос звучал ровно, без усилия. Не потому что не знала — знала слишком хорошо. Каждый урок отдавался эхом предыдущего. Каждое задание не бросало вызов, только проверяло память.       Даже библиотека, её убежище, стала напоминать архив — тишина, пыль, бесконечные ряды полок. Дни склеивались друг с другом, и она переставала различать, где заканчивается вторник и начинается среда. Всё сливалось в серую, тягучую массу.

***

      В середине следующей недели она пошла на тренировку по квиддичу. Не играть — просто посидеть, убить время. На поле кипела обычная предматчевая суета: кто-то разминался, делая круги над землёй, кто-то отрабатывал броски с разных углов, вратарь лениво отбивал мячи, которые летели в него без особого напора. Гарри спорил с Дином о тактике, стоя посреди поля. У края поля стояло несколько зрителей — младшекурсники, которые явно прогуливали занятия, и пара девчонок постарше, которые пришли просто понаблюдать. Кто-то сидел на трибунах, как Гермиона, — просто чтобы побыть рядом.       Она смотрела в одну точку и почти не замечала происходящего, пока взгляд не зацепился за знакомый платиновый блонд. Малфой стоял в стороне от всех, у самого края поля, с маленьким блокнотом в руках — кожаная обложка, потёртые углы. Он не кричал, не отдавал команд. Просто смотрел. Иногда поднимал голову, провожал взглядом игроков — их развороты, траектории, то, как они передают квоффл, как загонщики сбивают чужой ритм. Потом опускал глаза и быстро, но без лишней спешки, помечал что-то на странице. Иногда зависал на пару секунд, глядя в пустоту, будто мысленно прокручивал движение, которое только что увидел. Капитан, вырабатывающий тактику.       Гермиона не поняла, почему это зацепило. Это просто произошло. Как будто в его молчаливой фигуре было что-то, что не укладывалось в привычную картину, — и от этого становилось только любопытнее.

***

      Следующий вечер она провела в библиотеке. Было уже достаточно поздно. Тот час, когда замок будто замирал, и даже воздух становился тише. Гермионе нравилось быть здесь в такое время, когда нет лишних шумов, нет голосов, нет случайных взглядов. Когда пространство принадлежит только ей и книгам. Свет парящих сфер был ровным, мягким, не мешал сосредоточиться. Она сидела в глубине, за грудой фолиантов, выводя формулы по трансфигурации. Перо скользило по пергаменту, мысли шли стройно. Никаких отвлечений. Никаких посторонних. Только работа, и тишина, которую она умела любить.       Но у любой тишины есть точка излома. Она не всегда приходит со звуком. Иногда с тенью, с перемещением воздуха, с чем-то, что не видно, но ощутимо. Гермиона не сразу понимает, что изменилась атмосфера. Сначала лёгкое напряжение в плечах. Перо всё ещё движется, но чуть медленнее. Как будто её сосредоточенность стала хрупкой. Слизеринцы появляются не одновременно.       Сначала Тео — бесшумно, с походкой человека, который точно знает, где и что лежит. За ним Пэнси — вся в чёрном, словно вечер был создан для неё. Блейз был с чашкой в руке, с ленивой ухмылкой, с видом человека, который пришёл не ради знаний, а ради атмосферы. И наконец Драко — медленно, будто не входя, а проявляясь из полумрака. Они не шумят. Но и не стараются быть тихими. Они как дома.       Гермиона аккуратно положила перо. Не потому что испугалась, а потому что почувствовала: момент изменился. Она осталась незамеченной, это было очевидно. И всё же, сидеть в тени, слушать, наблюдать не в её стиле. Но и выходить сейчас, как-то обозначать себя становилось всё более неловким с каждой секундой. Как будто любое движение будет воспринято как вмешательство. Поэтому она просто остаётся на месте. Старается быть тише самой тишины. В надежде, что они ненадолго. Друзья сели. Разложили книги. И начали говорить. — Помните, как мы на третьем курсе пытались поменять расписание, чтобы избежать двойного зельеварения? — спрашивает Тео. — Я тогда думал, что Снейп нас отчислит. Или съест. — Он просто уважал хорошую аферу, — отвечает Пэнси. — Даже если она против его же расписания. — Особенно если в ней участвуют ученики, которые не носят очки и не кричат «ЭКСПЕКТООО ПАТРОНУУММММ!!!» каждые пять минут, — протягивает Блейз с интонацией уставшего конферансье, объявляющего номер в цирке. Он даже делает жест рукой, как будто выпускает воображаемого патронуса — лениво, с чашкой в другой руке. Смех. Лёгкий. Тёплый. Свой. Гермиона замирает. Что-то в ней дрожит. Интерес. Она чуть-чуть придвигается. Незаметно. Чтобы слышать лучше. И тут её перо падает на пол с глухим стуком. Тишина. Драко чуть наклоняется к своим друзьям, кивая в сторону, почти незаметно. — О, началось, — шепчет он. — Понимаете? Остальные переглядываются. Кивки. Лёгкие. Как будто кто-то нажал кнопку: игра началась. — А Поттер, кстати, теперь у нас звезда, — говорит Нотт преувеличенно громко, прокручивая что-то в пальцах. — Ходит, как будто у него за спиной фанаты, а не призраки. — И всё время с Уизлеттой, — подхватывает Паркинсон. — Как будто она его талисман удачи, — слизеринка смеётся. — Или просто единственная, кто может заставить его не потеряться в коридоре. — Я слышал, что они теперь вместе даже на тренировках, — добавляет Забини, потягиваясь. — Романтика на фоне метлы — это сильно. — А Грейнджер? — Драко произнёс её фамилию с лёгкой полуулыбкой. — Она всегда с ними. Смотрит, записывает, раскладывает по полочкам. Как будто у неё в голове вечный архив. — Или как будто она их мама. Только без права голоса. Смех. Громкий. Весёлый. Слизеринский. Гермиона не выдерживает. Встаёт. Резко. Громко. Горячо. — Простите, но вы… вы серьёзно? — голос дрожит, но не ломается. — Что это вообще значит? Она делает шаг вперёд, почти топает, как в детстве, когда что-то казалось особенно несправедливым. Только теперь это не каприз — это некая обида, которая не помещается внутри. — Мы же не так давно сидели вместе! — продолжает она, глядя каждому в лицо, будто ищет подтверждение, хоть тень сожаления. — Разговаривали, смеялись, делились мыслями! Пальцы сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони. Она пытается дышать ровно, но воздух будто стал гуще, тяжелее. — Всё было… ну, нормально! — голос срывается на этом слове, как будто оно вдруг стало чужим. — И теперь вы просто делаете вид, что этого не было? Она делает ещё один шаг, ближе, почти вызывающе. Глаза блестят от злости, но в ней есть и отчаяние. — Как вы вообще могли? — выдыхает она. — Как вы могли так спокойно сидеть с нами, смеяться, пить этот чёртов огневиски… а потом бежать и говорить гадости за спинами? Слизеринцы не пугаются. Они смеются. Их смех не злой. Он живой. — Грейнджер, подслушивать — плохая привычка, — говорит Пэнси. — Особенно настолько бездарно. — Ты могла бы хотя бы дождаться, пока мы дойдём до настоящих гадостей, — добавляет Блейз. — В следующий раз пусть перо ещё и закричит при падении. Для полноты драмы. — Но раз уж ты здесь… — говорит Драко. — Присаживайся. Гермиона садится. Стул скрипит, но она старается не двигаться.       Пэнси располагалась на подоконнике, нога болталась в воздухе. Блейз развалился в кресле, так, будто родился в нём. Теодор стоял, облокотившись на книжный шкаф, одна рука в кармане, вторая держит в руке конфетку с запахом табака: ту, что она уже видела раньше. Драко опирался на стол, просматривая записи,лежащие на нём. — Грейнджер, — говорит Тео, голос ровный, почти вежливый, — надеюсь, ты понимаешь: мы начали говорить про вас только потому, что поняли, что кто-то здесь есть. И этот кто-то должен был быть выведен из себя. Гермиона не отвечает сразу. Он не провоцирует, а проверяет. И всё равно она спрашивает: — А что вы тогда по-настоящему о нас думаете? Пауза. Они переглядываются. Не театрально. По-настоящему. — Вы все, блядь, всегда на рожон лезете, — говорит Пэнси резко, будто выстреливает. — Как будто если не геройствовать, то вы не живёте. Всё время надо кого-то спасать, кого-то защищать, кого-то переубедить. Даже если вас об этом никто не просил. — Вы не слушаете, — добавил Блейз, и в голосе его появилась тяжесть. — Вы решаете. А потом удивляетесь, что вас не любят. Вы как эта… ну… магловская посудина. Которая прёт напролом. Не слушает, не смотрит по сторонам. Просто прёт. Гермиона приподняла бровь. — Ты хочешь сказать «танк»? Блейз щурится на мгновение, потом усмехается и кивает. — Вы называете это храбростью, — говорит Тео, не отводя взгляда. — Мы агрессией. Вы думаете, что действуете из добра. А мы видим страх. Страх быть бессильными. Страх быть не нужными. Страх, что если вы не полезете вперёд, вас забудут. Гермиона не спорит. Она слышит. И в этом её сила. Не в ответе. А в выдержке. — А почему Вислый не вернулся в школу? — вдруг спрашивает Блейз, будто случайно. — Что, совсем надоело быть третьим колесом? Она не поправляет. Не говорит «Рон». Не говорит «не называй его так». — Ему предложили работу в Отделе Мракоборцев. И он согласился. Плюс он сейчас с Фредом и Джорджем в магазине работает. У них там… получается. — А нашему главному герою разве не предлагали такую же работу? — прищуривается Пэнси. — Чем так Вислый выделился, что ему предложили, а святому Поттеру нет? Гермиона чуть дольше молчит. Голос ровный, почти тихий. — Гарри тоже предлагали. Он отказался. По своим причинам. И… из-за Джинни тоже. — Так что, Вислого ничего не держало? — Тео наклоняется чуть ближе. — Ни школа, ни друзья, ни… ты? Гермиона смотрит на стол. На свои руки. Они лежат спокойно, но пальцы напряжены. — У Рона свой путь. Он всегда был… не таким, как Гарри. Ему видимо нужно было почувствовать, что он сам хочет выбирать. — Ну, судя по всему, — усмехается Блейз, без злобы, — Вислого не в мракоборцы, а в мракобесы определили. Ему там, среди взрывных конфет и поющих трусов, куда уютнее. Гермиона не смеётся. Но и не злится. Просто принимает. Как факт. Как часть того, что уже не изменить. — А ты? — Тео лениво вертит перо между пальцами, но в голосе уже не просто праздное любопытство. — Ты ведь могла уйти. Почему осталась? Гермиона смотрит на него, как на задачу с подвохом. Не раздражённо, а скорее с интересом. — Потому что я не закончила, — говорит она. — Здесь всё ещё есть то, что нужно понять. И, возможно, потому что у меня хроническая аллергия на незакрытые гештальты. Блейз хмыкает, откидываясь на спинку кресла. — Непреодолимая тяга к знаниям, да? — Как у зомби, только вместо мозгов книги. И желательно с аннотацией. Пэнси фыркает, но в её усмешке что-то похожее на уважение. Тео чуть склоняет голову. — Значит, не ради кого-то. Ради идеи? Гермиона пожимает плечами, будто взвешивает. — Ради смысла. Ради себя. — И да, возможно, ради книги, которую я ещё не нашла. Или ради той, которую кто-то спрятал слишком хорошо. Молчание повисает не пустое, а насыщенное. Как будто каждый из них вдруг вспомнил, что у него тоже есть незакрытые страницы. И в этой тишине что-то меняется. Не резко. Но ощутимо. После разговора они ещё немного посидели вместе. Без напряжения. Просто говорили. О чём-то своём. О чём-то неважном. О чём-то, что не требовало защиты.       Когда Гермиона встала со своего стула, чтобы вернуться в гостиную, было уже поздно. Замок тёмный, коридоры пустые. Идти одной не то чтобы страшно, но… неуютно. Филч, как известно, не дремлет. Да и факультетские баллы не резиновые. — Я провожу тебя, — сказал Малфой. Не вопрос. Не предложение. Факт. Гермиона молчит дольше, чем обычно. Внутри неё привычный анализ, аргументы, контраргументы. Всё выстроено. Всё готово. Но вместо возражения она кивает. И сразу же замирает. Как будто сама себя этим жестом удивила.

***

      Они шли рядом, не спеша. Шаги мягкие, почти ленивые. Камень под ногами прохладный, шершавый. А воздух тёплый, как будто вечер решил быть добрым. Тишина между ними не давила, она просто была. Как старое одеяло: немного тяжёлое, но привычное.       И только сейчас, в этой близости, Гермиона заметила, насколько он выше. На голову, может, чуть больше. Она знала это и раньше, но а когда ранее возникнуть ситуации, при которых они были бы настолько близко, чтобы начать задумываться о подобном? Сейчас он выглядит взрослее и здоровее. Девушка отчётливо помнила его с шестого курса, этого исхудавшего, запуганного парня, а на седьмом курсе гриффиндорка была слишком занята Круциатусами его тётки и самой битвой со сторонниками Тёмного Лорда впоследствии, чтобы оценивать внешность Малфоя. А оценивать было что… У него красивые, заострённые черты лица. Платиновые волосы идеально подчеркивали его холодный аристократический облик, придавая ему некую загадочность. Он перестал их зачесывать, как на младших курсах, и это, похоже, только добавило ему несколько очков к и без того привлекательной внешности — теперь они свободно падали на лоб, делая его образ более естественным и менее вычурным. Он всегда казался собранным, но сейчас особенно. Плечи прямые, лицо спокойное. Смотрит только вперёд. Серые глаза не бегают, не ищут. Просто знают дорогу, просто проходят привычные маршруты. Гермиона вдруг уловила запах. Он был тонким почти невесомым, но чем ближе девушка шла, тем яснее становился. Гвоздика. Сухая, пряная, будто кто-то только что закрыл ящик со специями. Морской бриз — свежий, свободный, не солёный, а чистый, как ветер с побережья, где ещё нет людей. Свежесть, как утро, когда окна распахнуты, а воздух ещё хранит прохладу ночи. И яблоки — зелёные, терпкие, с лёгкой кислинкой. Странное, неожиданное, но при этом очень интересное сочетание ароматов. Она чуть повернула голову, будто случайно, но на самом деле, чтобы вдохнуть глубже. Запах был не навязчивым, не парфюмерным. Он будто исходил из него самого. Как климат. Как погода, которая всегда была рядом, но только сейчас стала ощутимой. Она втянула воздух снова. И ещё раз. Плавно, осторожно, будто боялась спугнуть. Драко хмыкнул. Не громко, но достаточно, чтобы она поняла: он заметил. Она выпрямилась, не сказав ни слова. И продолжила идти, делая вид, что ничего не произошло. — Ты всегда так поздно возвращаешься? — спросил он, не глядя на неё. — Не всегда. Но иногда задерживаюсь. — Надеюсь, не из-за героических порывов, — усмехнулся он. — А то я уже начал привыкать, что ты спасаешь кого-то каждые полчаса. Она фыркнула — не потому что обиделась, а потому что не ожидала. Шутка. Лёгкая, тёплая, почти уютная. Не колкость, а приглашение. — А ты? — спросила она, не глядя на него прямо, но улыбаясь краешком губ. — Почему ты всегда такой серьёзный? Он чуть повернул голову, и она заметила, как дрогнул уголок его губ. Почти улыбка. — Я просто не люблю терять равновесие, — сказал он. — Даже ночью? — Особенно ночью. В его голосе скользнуло что-то — как тень от фонаря, которую не сразу замечаешь. Она не ответила. Просто пошла дальше, чувствуя, как тишина между ними становится другой — не тяжелее, но глубже. Они дошли до поворота. Гостиная Гриффиндора уже близко. Парень остановился. Смотрел на неё спокойно, без ожидания, без давления. — Спокойной ночи, Грейнджер. — Спокойной ночи, Малфой. Он развернулся и пошёл обратно — так же ровно, так же уверенно. А его запах остался. Гермиона стояла ещё немного, глядя ему вслед. Потом поднялась в гостиную. И только там, за закрытой дверью, позволила себе улыбнуться.

***

      На следующий день всё снова стало обычным. Рутина. Занятия. Заметки. Завтрак, где масло всё ещё липнет к ножу, а чай всё ещё чуть горчит. Гермиона вернулась в привычный ритм. Как будто ночь была просто паузой. Как будто разговоры, запахи, шаги, всё осталось где-то в коридоре, в темноте, в каких-то слишком личных закутках её памяти. Но пятничный вечер всегда чуть другой. Более шумный. Более разболтанный. И в этот Джинни влетает в спальню, как комета. — ГЕРМИОНА! — орёт она, не сбавляя ходу. — Ты можешь себе представить! — Наши змеиные дружки снова делают хорошие вещи! Гермиона поднимает голову. Книга остаётся открытой. Но глаза уже не на странице. — Что случилось? — Малфой и Нотт! — глаза девушки горят. — Ты не поверишь. Они помогли второкурсникам из Пуффендуя! Гермиона поднимает бровь, не успевая даже спросить. — Там какая-то дичь была с зельем, — Джинни уже жестикулирует, так, будто сама всё видела. — Один мальчик обжёг руку, реально сильно. И они не просто не прошли мимо, они его донесли до лазарета. Донесли, Гермиона! Гермиона молчит. Не потому что не верит. А потому что не знает, как реагировать. — Объяснили мадам Помфри, что случилось, — Джинни сбавляет темп, но голос всё ещё взволнованный. — И остались. Сидели там, пока ему не стало лучше. Не ушли сразу. Просто были рядом. — И потом, — добавляет она, уже тише, — они вроде как отвели его в гостиную. Пуффендуя. Просто… чтобы он не шёл один. Мне Падма всё это рассказала. Она была тогда в больничном крыле, чуть ли не единственный зритель. И всё равно они продолжали делать реально хорошее дело, без какого-то пафоса, а просто потому что так было правильно. Гермиона чувствует, как внутри что-то в очередной раз сдвигается. — Может, они… правда меняются, — говорит она, почти себе. — Или просто всегда были не такими, какими мы их себе рисовали, — Джинни уже сидит, но всё ещё кипит внешне. — Мы же тоже не идеальные. Просто у нас другая упаковка. Гермиона улыбается. Не широко. Но по-настоящему. — Я всё ещё не уверена, что они не играют, — признаётся она. — Но если это игра… она слишком хорошо поставлена. — Или слишком настоящая, — Джинни смотрит на неё внимательно. — И знаешь, мне это даже нравится. Что всё не так просто. Что они не просто слизеринцы. А люди. Гермиона смотрит в окно. Небо темнеет. Но внутри светлеет. И она вдруг вспоминает тот запах. Гвоздика. Морской бриз. Яблоки. Девушка просто думает. О том, как всё устроено. О том, как легко поставить ярлык. И как трудно снять его. О том, что, может быть, всё, что она знает, действительно пора пересобирать. Заново. Аккуратно. Без спешки. И тут Джинни вдруг меняет тон. Голос всё ещё радостный, но уже с оттенком чего-то личного. Чего-то, что она держала при себе. —Мне нужно еще кое что тебе сказать. Гермиона поворачивается. Взгляд внимательный, собранный. — Завтра мы идём в Хогсмид, — говорит Джинни. — Он мне написал письмо. Он там будет. Он хочет с нами увидеться. Пауза. — Он? — Да. — Джинни улыбается. — Рон.